– Господи, да стоит ли из-за этого печалиться? Вот кину карты, и все перед вами раскроется, как на ладони.
– Погоди. Не тараторь. Сына покойного во сне видела. Пришел ко мне в опочивальню и говорит наставительно: «Матушка, внучку никому не дозволяй обижать. За все ее горести ты перед Господом в ответе». Потом эдак окинул меня неласковым взглядом и пальцем погрозил.
Замолчав, Олимпиада Модестовна перекрестилась, а следом ее примеру последовала Ираида Максимовна.
– Вот и подумай, к чему такой сон? Вовсе вещий сон.
– Не иначе. Меня аж озноб окатил. Позвольте карты кинуть.
– А не грешно ли?
– Да какой грех картами тайну сна разгадать. Сейчас карты принесу.
Кружкова ушла в дверь, прикрытую синей бархатной шторой. Олимпиада Модестовна откинула голову к спинке кресла. Скрипнула дверь. Услышала мужской знакомый голос:
– Где ты, лапушка ненаглядная?
В открывшуюся дверь вошел Дымкин, но, увидев в кресле Сучкову, от неожиданной встречи застыл у порога.
– Виноват!
– Не ожидал меня улицезреть, вместо лапушки ненаглядной. Придет сейчас. За картишками вышла.
В горницу вернулась Кружкова, но тоже замерла у двери. Олимпиада Модестовна засмеялась.
– Чего это вы друг дружку пугаетесь?
– Не ожидала седни Осипа Парфеныча.
– А он тут как тут. Привечай гостя.
– Милости прошу, Осип Парфеныч. Присаживайтесь.
– Ты его сама усади. Видишь, от страха, что повстречался со мной, к порогу примерз. Вот что, Ираида Максимовна. Уважь старуху. Оставь меня наедине с ним. Надо поговорить.
– Сделайте одолжение. Тем временем о самоваре распоряжусь.
Кружкова, все еще не оправившаяся от растерянности, снова покинула горницу, неплотно прикрыв за собой дверь. Олимпиада Модестовна оглядывала Дымкина, а он, достав из кармана портсигар, закурил папиросу.
– Поддевка на тебе, видать, новая. Может, на достатки Ираиды Максимовны сторочена?
– Но, ты, того! Не больно! – резко перебил Дымкин.
– Боишься меня. Слова для вразумительной речи позабыл.
– Чего надо? Мириться не стану.
– Кое-что надо от тебя. Все, что скажу, запомни по-ладному. Обо мне лязгай языком, сколько влезет. Мне на это наплевать. Сама виновата, что с тобой позналась. Но держи язык за зубами, когда поведешь речь про Софью Тимофеевну. Имя ее старайся всуе не поминать, а уж коли понадобится помянуть, то только в хорошем смысле. Потому ежели услышу, что порочащее ее с твоих слов…
– Не стращай. Не прощу ей обиды. Осрамила перед людьми. Осмелилась против Дымкина своим поступком восстать. Да я, ежели только захочу, так в грязи вас обеих искупаю и просохнуть не дам. Ты, Модестовна, вовсе сдурела от старости, променяв верного друга на дуру в столичном наряде.
Но Дымкин от взгляда Сучковой осекся на слове. Он видел, как старуха встала на ноги, и попятился к двери.
– А ты трус! Старухи боишься! Повторяю. Сказанное мною запомни. И не дай Господь, чтобы люди от тебя хоть одно плохое слово о Софушке услышали. Стану бить тебя прямо на людях, а то просто, как гниду на гребешке, ногтем раздавлю. Только хрустнешь.
– Да не пугай, старая ведьма. Не дам я тебе с внучкой покоя. Честью на том клянусь.
– Эх, Дымкин. Честь свою ты еще в утробе матери утерял. Ступай отсуда. А то опять, обозлившись на тебя, и эту поддевку порву.
Дымкин, ничего не сказав, а только плюнув в сторону Сучковой, вышел из горницы, хлопнув дверью. Олимпиада Модестовна от волнения начала откашливаться. Походила по горнице, подойдя к двери под синей бархатной шторой, распахнув ее громко, позвала:
– Максимовна!
Кружкова вошла в горницу и, улыбаясь, спросила:
– Побеседовали? Пожалуйте в столовую. А Осип Парфеныч где?
– Ушел. Потому больно ласково с ним беседовала.
– Прямо нежданно зашел седни.
– А к лапушке ненаглядной он волен в любой час наведаться. Пойдем чаевничать, а заодно и карты кинешь…
На Урале люди знают разные сказы о том, как узнать, где в горной земле золото. Один сказ убеждает, что для этого надо в летнюю пору цветения ржи под вечер, когда тишина перед теменью начнет чесать куделю сумерек, в горных, лесных урочищах крикнуть полным голосом.
– Золото где?
И тогда услужливое эхо, переиначивая голос, не один раз повторит вопрос и, затихая, вздохом отдаленным ответит:
– Вез-де-е!
Сказ этот чаще всего можно услышать от бородатого меднолицего от загара золотоискателя. Если усомнишься в правдивости сказанного, рассказчик не обидится, а, ухмыльнувшись в бороду, покачав головой, выскажет:
– Умником норовишь прикинуться? Не во все потаенное веришь, кое водится за пазухой у народной мудрости?
Помолчав, прищурившись, с хитрецой добавит:
– Вольному воля. Хочешь верь, хочешь не верь. Мне-то все едино. Меня неверием своим в сторонку не спихнешь. А коли не трусоват, ежели леса нашего не боишься, то ступай в лунную полуночь в его непроходность да послушай беседу трухлявых пней про тропки к золотишку. Проверь правду сказа. Может, опосля не станешь, не подумавши ладом, правильного, лесного человека во вруны обряжать…
