– Друг про дружку по-краткому узнали. Но работать придется с сугубой осторожностью. На промыслах есть хорошие товарищи, но у молодой хозяйки водятся завистники, да кое-кого уже успела своими повадками обозлить. Ко всему присмотришься, многое сам поймешь, не поймешь – меня спросишь, потому я здесь старожил. Главное, осторожность в общении с людьми. Время столыпинское. И всякой нечисти, купленной полицией, хоть отбавляй…
Сегодня Бородкин спать лег раньше обычного, но вновь уже четвертую ночь с ним происходило одно и то же. Заснув, он вскоре просыпался от тревожного сновидения и, лежа, невольно начинал вслушиваться в тишину флигеля, в котором с такой торжественностью разносился бой стенных часов из опочивальни Луки Пестова.
Бессонница для Бородкина не незнакома. Еще с ребячьих лет она навещала его, как только он оказывался в новом, необжитом месте.
Бородкин чиркнул спичкой и зажег свечу, стоящую на стуле возле кровати. Глазок огонька на свече, разгоревшись, перестал подпрыгивать и горел ярко. По стенам зашевелились тени.
Из сада донесся тоскливый крик ночной птицы. Походил он на мучительный стон. Подобный птичий голос Бородкин слышал впервые. Чем больше Бородкин вслушивался в крик, тем все яснее казалось, что похож на с трудом произносимое слово «уйди».
Бородкину известно, что весенние ночи на Урале озвучены вздохами, шорохами и голосами. Иные из них уловит слух, а сознание не сразу, а то и совсем не отгадывает, чьи это вздохи, шорохи и голоса.
Бородкин уверен, что даже весенние ночные ветры озорными порывами по-иному вытрясают стукоток ставней, плохо закрытых на окнах. А собачий лай весенними ночами становится призывным, и утвердительным, и в нем нет помина того нудного тявкания от собачьей скуки в зимнюю стужу.
И разве новость для Бородкина и то, что весенними ночами особо чуткими становится слух человека, если он вдруг обретет приют ночлега под незнакомым кровом с присущими только этому крову шорохами под полом от возни мышей, скрипом половиц, щелчками капель из рукомойника в бадью с водой.
Весенние звучания в природе Бородкин любил, особенно когда они вещали о радости, когда даже печальные голоса лебедей-кликунов звучали призывными трубами, выявляющими радость птиц, вернувшихся на привычные родные просторы. А сколько волнующей прелести в шелковистом шелесте крыльев перелетных стай! Весной даже хохот сов не будит в сознании страхи от недобрых предчувствий, а, наоборот, напоминает о радости для человека оттого, что могучая сила природы ожила, оттаяла от ледяной онемелости зимнего омертвения.
В тишине флигеля звучит звон часовых пружин. Думает Бородкин о прошедшем дне, когда с Лукой Пестовым объезжал золотоносные промыслы, на которых придется ему вести работу подпольщика в облике торговца, думает, как она пойдет. Сумеет ли правильно подойти к людям? Рабочие на приисках совсем не похожи на заводских. Как вернее всего среди них снискать к себе доверие? Вопросы. Вопросы и вопросы. Ответы на них придется находить самому.
Пестов уже показал товарищей, с которыми ему придется иметь дело. Среди них женщины, многие из них, по словам Пестова, просто находки для подпольной работы. Женщины на промыслах производили впечатление разнообразием и твердостью характеров способных находить слова, когда появляется надобность защищать свои насущные права. А сколько Бородкин выслушал от женщин справедливых упреков о жульнической постановке торговли на приисках и самых жестких слов о воровстве у рабочих провизии, отпускаемой для их питания.
Перед глазами Бородкина мужские и женские лица всех, с кем ему пришлось сегодня говорить. Лица. Каждое со своим выражением и цветом глаз, с изгибом линии рта и резкими, четко прочерченными морщинами.
Бородкина удивило, что Пестов только издали показал ему верных товарищей, и он спросил его, почему не знакомит с ними. Пестов, пристально оглядев его, ответил вопросом: «Не догадываешься? Потому, милок, что твой облик купеческого приказчика может их ошеломить и озадачить, а то и заподозрят что неладное. Надо тебе сперва оглядеться среди людей, а им привыкнуть к тебе, что находишься среди них. Понял?»
Но бессонница все же успела сговориться с памятью Бородкина и увела его мысли от сегодняшнего к давнему. К тому времени, когда он босоногим парнишкой поднимал туманом пыль в колеях дорог и тропинок. К тому времени, о котором думал всегда с удовольствием, восстанавливая миражи детских и юношеских лет. И как всегда, тогда вставал перед взором берег родной Камы возле Пелазненского завода. Звучали над рекой песни с плотов, и сменялись над ней дни и ночи с солнцем, дождями, луной, и звездами, и грозовыми тучами. Больше всего память хранила облик деда, седого бородача с ясными улыбчатыми глазами. Дед заменил ему мать, ибо она ушла из жизни мальчика, когда ему исполнился первый год. Ее настоящее лицо Бородкин не помнил, но в разуме носил ее образ красивым, с радостью карих глаз, потому что у него глаза были такого же цвета.
