Родился Бородкин через тринадцать лет после манифеста о конце крепостной зависимости. Дед умел рассказать внуку жуткую правду крепостной жизни рабочего люда на Урале. Дед говорил о пережитом суровыми словами и ими, как гвоздиками, прибивал к памяти внука рассказанную правду. Наливались тогда глаза деда холодным блеском ненависти к каторге труда, по-всякому мявшей могучее его тело, но так и не смявшей в нем жизнь, но превратившей смоленского пахаря в доменщика, и даже огонь жидкого чугуна не высушил из его памяти преданность земле и как радостно он пел весной, вдыхая аромат ожившей земли. Став уральским рабочим при крепостном праве, дед осознал, что в государстве должна наступить иная жизнь, и за снятым барским хомутом наступит время, когда люди с новой силой начнут мечтать о свободе, а потому вначале сына, а потом внука упорно обучал канонам, каким надлежит быть рабочему человеку возле домны, на руднике, в копях, возле молота кузнеца, возле тисов слесаря. От деда Бородкин получил знания азбуки рабочего человека, а от отца унаследовал сноровку мастерства и еще то, что в каждом рабочем горело пламенем мечты о свободной жизни. Завод обучил Бородкина спайке рабочего класса. Обучил различать истинный смысл жизни рабочего от всего, что окружало его в империи и мешало дышать полной грудью. Внимательно всматриваясь в жизнь, вслушиваясь в мысли рабочих, Бородкин все яснее осознавал несправедливость в жизни бедняков. Видел перед собой пропасти житейского неравенства, хотя так же мыслил, ходил и говорил, как все те, кому в империи дано право приказывать и запрещать рабочим думать и мечтать обо всем, что не признано церковью и за что полиция избивает нагайками. Все эти запрещения заставили грамотного слесаря Бородкина читать революционную литературу, узнать о партии социал-демоктаров, о Плеханове и Ленине. Заставили поверить в возможность свободной жизни и, наконец, поставили в мае 1905 года впереди рабочих бастующих когорт с красным стягом в руках.
Тогда на заводе среди товарищей казалось таким ясным, что можно легко свергнуть царя и обрести свободу. Но стало ясно и другое, что царизм – еще сила, что для завоевания свободы нужно слишком многое, чего у рабочих Урала еще не было. Как тяжело переживалась неудача забастовки, с каким трудом удалось не попасть в руки охраны и скитаться по глухим местам Урала, добраться сначала до Самары, после до Питера, чтобы в столице пережить самое необычное своей жизни: встречу с Лениным. От него Бородкину удалось услышать наказ о главном смысле жизни революционера, о том, что ему надлежит научиться слушать голос народа, осознавать нужды и чаяния всех угнетенных. Сколько незабываемых мыслей посчастливилось услышать Бородкину! Это от Ленина он услышал истину о терпеливом политическом просвещении рабочих на промыслах и заводах Урала. Это от Ленина услышал он признание, что именно его родной край был начальной кузницей рабочего класса России. Это от Ленина услышал он наказ учиться на народной мудрости, не пропускать мимо ушей ни одной мысли, высказанной рабочим или крестьянином, выискивать в них зерна смысла всего того, о чем ему придется говорить тем, кто еще не осознал надобность свободной жизни. Бородкин осознал, что встреча с Лениным была его жизненным чудом, она вдохнула в него решимость и уверенность в будущей революции, и теперь с наказом партии большевиков он на Урале должен нести в рабочую жизнь ее неоспоримую мудрость. Да, он теперь среди рабочих Урала. Здесь его обступила суровая действительность столыпинского мракобесия. Здесь он убедился, что страх и трусость перед террором выявляет в людях низменные черты человеческих чувств, убедился, как легко мнимые революционеры, в которых раньше он готов был видеть вожаков, становились мещанами. Увидев все это, Бородкин был доволен, что с ним этого не случилось, он верит в то, во что учит верить его партия, а утверждение этой непоколебимой веры для него в рукопожатии Ленина при последней встрече.
Теперь ему нужно работать. Слушать людей и самому говорить людям о воле партии, а помощь можно ожидать только от Пестова. Он многое знает обо всем, чем живет рабочий люд Южного Урала.
Тишину во флигеле нарушили шаркающие шаги. Бородкин знал, что это Пестов идет в кухню напиться. Вот, мурлыча под нос, старик прошел мимо двери, увидев в ее щели свет, что-то забормотал. Возвращаясь из кухни, остановился у двери, открыв ее, заглянул и спросил:
– Не спишь?
– Проснулся, а заснуть не могу.
– Понятно! Все от весенней маяты в природе.
Пестов зашел в комнату.
– Забыл тебе сказать, что поутру поедем с тобой на Серафимский прииск, а с него на пасеку деда Пахома. Укромно у него. Там мы всегда потайную литературу бережем. Ты вчерась о гектографе говорил. Самое подходящее место. А теперь гаси огонь и спи.
– Да не спится.
– И мне иной раз не спится, а я лежу с закрытыми очами. Бессоннице наскучит глядеть на меня незрячего: она и отступится.
Донесся очередной бой часов. Пробили три раза.
– Слышишь?
