– Садись с нами чай пить, – предложил Жихарев.
– Премного благодарен.
Послушник быстро поднялся на террасу, взял стоявший возле стены стул и сел к столу.
– Как живется-то? – спросил, все еще хмурясь, Жихарев.
– По милости Всевышнего здравствую без болестей.
Рязанов налил послушнику стакан чая. Ванюша – служка Долматовского монастыря. Каждой весной он покидал обитель, уходя в странствие по промыслам с кружкой для сбора подаяний на монастырь. На его груди к рясе пришит медный образок уральского святителя Симеона Верхотурского. За эту иконку ему на промыслах дали прозвище Ваня-Образок, хотя в монастырской бумаге о его принадлежности к монашеской братии значился он под именем Евсея Кашкина. Ване шел семнадцатый год. Облик его невольно обращал на себя внимание опрятностью латаного подрясника и лаптей, хотя жизнь его проходила все время в пути по разным тропам и дорогам.
– Слыхал, Ванюша, будто игумен у вас крутого нраву? – спросил Жихарев. – Будто бьет монахов за всякую малую провинность да приговаривает: «В руце моей сила десницы карающей». А ведь это будто ему не положено в святой обители.
– Истинно, что не положено, но он все одно тузит. С него чего возьмешь. Для нас в обители он страшнее губернатора.
Галопом подъехал стражник Еременко. Соскочив с лошади, поднялся на террасу.
– Чаевничаете? – Не услышав ответа на свой вопрос снова спросил: – Правда ли, что на прииске новое должностное лицо объявилось?
– Чего орешь? – повысил голос Жихарев и так взглянул на стражника, что тот начал откашливаться.
– Прошу извинять. Голос у меня такой. С народом иначе нельзя.
– Но мы не народ. Да и с народом надо тише разговаривать.
– Начальство велит нам класть в голос строгость. С приисковым народишком приказано вне всякого сомнения строгим быть. Сами знаете, кто вокруг нас. Одне вахлаки да вахлачки. Вот и приказано кулак держать на виду перед их носами. Потому надлежит им страх чувствовать перед моей особой в мундире.
– С чьего голоса поешь, любезный? – спросил Рязанов.
– Со своего разума сужу. Кто я? Личность на царской казенной службе. Ваша опора. За моей спиной сыто живете. Моя грудь хранит вас от всякой крамолы.
– Вот что, опора с медными пуговицами, за коим чертом перед нами объявился? Кажись, не приглашали? – еще более повысив голос, спросил Жихарев.
– Надлежит узнать, кто новый человек объявился.
– Незачем тебе этого знать. Хозяйка сама твоему начальству доложит, ежели будет надобность.
– Окромя всего должен поставить вас в известность, чего ваши зимогоры на Серафимовском с кыштымским парикмахером сотворили.
– Сказывай.
– Рванина приисковая вовсе от рук отбилась из-за поблажек Пестова. Больше всего всяких варнаков на сучковских промыслах.
– Дело сказывай. Чего сотворили?
– Нагишом в бочку с дегтем окунули и в таком обличии приказали восвояси убираться. Опять крамола башку задирает. А все из-за вас, скубентов. Насовали вас по краю на нашу голову, как клопов в постель. Но вы у меня в уезде все на виду. По порядку до всех доберусь.
Стражник, погрозив пальцем Рязанову, взял с блюда шаньгу, сбежав по ступенькам, сел на лошадь, поскакал по дороге.
– Тьфу ты, окаянный селедочник, чаю ладом напиться не дал. На весь день во мне желчь разлилась. – Жихарев встал из-за стола, ворча, сошел с террасы, но задержался и сказал Рязанову: – Ежели понадоблюсь, то буду до обеда в котельной. А ты, Грудкин, подумай о моем приказе насчет мензурок.
После того как Жихарев ушел из-за стола, насвистывая, поднялся фельдшер и тоже ушел.
Рязанов, убедившись, что никто не может помешать его разговору с послушником, спросил:
– Неужели пустой пришел?
– Принес.
– В листовках большая нужда!
– Принес, только не больно много. Фома побоялся, чтобы не засыпался.
– Молодец, Ванюша. Как Фома здравствует?
– А чего ему. Монастырю поминальники печатает, а заодно на их бумаге наши листовки.
– Ступай в мою комнату, положи принесенное под матрац. Не спеши, я покараулю…
Анна Кустова на прииск Овражный, принадлежащий Вадиму Николаевичу Новосильцеву, приехала ранним воскресным утром, узнав, что неизвестная ей в округе новопришелица на промыслах Глафира Сычева из-за ревности тяжело ранила Настеньку.
Смотрителем на прииске состоял старый знакомый Кустовой, Егор Муханов, известный по губернии как живописец-самоучка.
Муханова появление Кустовой обрадовало, но и насторожило, ибо сразу догадался, зачем приехала.
За чаем, перебивая друг друга, вспоминали прошедшие годы, когда Анна появилась на промыслах и училась у Муханова вымывать золото.
На прииске царила тишина праздничного утра, когда всякий старался подольше поспать.
В Егоре Муханове все, начиная от внешности, было самобытно и примечательно. Высокий. Сухожилый. Густые черные волосы с редкой сединой, но борода начисто белая. Пушистая она и холеная. Голос тихий, глуховатый. Каждое слово выговаривает раздельно, а, разволновавшись, начинает заикаться, а потому разговаривает с распевностью.
