Егор рассказал Анне о характере Глафиры Сычевой, объявившейся на прииске по весенней распутице из села Колчедана. Высказал свое мнение о женщине, из чего Анне стало понятно, что в ветрености ее обвинить нельзя, а потому решила сама побеседовать с ней, во всем разобраться.
– В каком бараке Настенька лежит?
– Пошто в бараке. У нас околодок есть на десять коек.
– Ишь ты.
– А как же. Чать, прииск-то Новосильцевский.
– Схожу навещу ее.
– Погоди, Анна Петровна. Благодарность должен тебе высказать. Хозяин как-то недавно был со знакомой ему художницей.
– Живопись твою глядели?
– Обязательно. Художница оказалась сродственница Златоустовскому главному инженеру. Обходительная дамочка. Хвалила мою живопись, да, видать, эдак, вовсе по-сурьезному. Ну, это к слову сказал, потому вопросец о сем кинула. Так вот хозяин обмолвился, что назначил меня смотрителем по твоему совету.
– Верно сказал. Я присоветовала, потому Новосильцев не из худых господ. А почему присоветовала? Таких, как ты, на промыслах раз-два и обчелся. Благодаришь зря, потому сама у тебя в неоплатном долгу. А художница, о коей сказал, и моя знакомица. Зимусь у меня гостила. Портрет с меня срисовала. Не поверишь, на нем я будто живая. Дельная женщина. Умная, и безо всякой барской заносчивости. Ну ладно, пошла. За чаек спасибо.
– Да обожди! Просьба к тебе есть. И должна ее обязательно выполнить.
– Выполню, ежели силенки хватит.
– У тебя на все силенка найдется.
– Говори, Егор, без заковык. Сколько надо денег?
– Не о них пойдет речь, а о девушке.
– Да ты что? – Анна Кустова, всплеснув руками, заливчато рассмеялась. – Уморил. Неужли тебе от девок тревога?
– Да ты не смейся. Я по-сурьезному говорю.
– Кто такая? Мне знакомая? Чем провинилась?
– Провинности за ней никакой нет. Но девица жженая.
– Кто такая, спрашиваю?
– Зоей кличут. Прозвище Рюмочка.
Анна Кустова рассмеялась еще громче, хлопая себя руками по бокам:
– Значит, Зойка. И тебя доняла, греховодница.
– Беда, какая тельная девица. Мужикам, от стариков до парней, башки своей вальяжностью набекрень свернула. Драки из-за нее. Ну, одним словом для краткости, всех обворожила. Женатые из-за нее жен колотят. Разве это допустимый порядок? Меня знаешь, я человек строгий, а тут у меня на глазах из-за одной девки мужичья греховная мятежность. Сделай милость, убери ее от меня. Присоветуй кому-нибудь. Ну хоть Сучковой. Ежели сам ее сгоню, наживу очередь мужиков-врагов. Станут во всем пакостить.
– Ой, Зойка, Зойка! Вот именно что из-за пригожести ни ей, ни людям покоя нет.
– Только ты, Аннушка, боже упаси, не подумай ничего худого про девицу. Одним словом, шибко баловная с мужским полом. Греховности женской в ней через край. Ты меня знаешь. После смерти Дуни ни до одной бабы пальцем не коснулся, а как погляжу на Зою, то прямо стыдно признаться, во сне мне сниться начинает.
– Да разве виновата, что такой уродилась?
– А я что говорю. Нет за ней никакой провинности. И до чего в ней все аккуратно прилажено. А пляшет как? Заглядение.
– Чую, что придется ее увести, а то чего доброго сам начнешь к ней свататься.
– Любишь шутить.
– Ладно! Седни же ее с собой увезу. В каком месте околодок?
– Да вовсе рядом. Провожу.
– Сама не заблужусь. У вас во всяком месте надписи.
– О Настеньке не тревожься. Ее «лапотному доктору» показывали. Он самолично наказал нашему фельдшеру, как обиходить покалеченную лекарствами.
– Пошла я. Распорядись, чтобы Зойка в контору через часок зашла. Да заодно покажи мне и того сердцееда, из-за которого Настенька пострадала.
– На него тебе поглядеть не удастся. Нету его. Смотался. Парень – глядеть не на что. Но языком брякать мастак, а это бабам первое дело, ежели при луне.
– А ты про все знаешь, что бабам нравится.
– Все не все, а кое-что знаю, потому пятый десяток жизни прикончил. Пойдем.
Муханов и Анна Кустова, выйдя из конторы, увидели идущую Зою. Кустова окликнула ее. Девушка кинулась к конторе со всех ног.
– Здравствуй, шальная!
– Анна Петровна, родимая! Да как здесь оказались? Поди, к Настеньке?
– Угадала. Ну, мы пойдем, Егор.
– Ступайте. Перед отъездом зайди ко мне.
– Зайду.
Кустова и Зоя пошли по тропке лугом, выбеленным ромашками. Зоя шла, луща семечки.
– Веди меня в околодок. Чем Настеньку поранили?
– Лопатой ее Глафира по плечу саданула. Ключицу надломила.
– А ты все с семечками?
– Без них здесь со скуки очуметь можно. В праздничный день места себе не нахожу. До ужасти вы меня собой обрадовали.
– Вижу, что обрадовалась. Кроме того, за тобой и приехала.
– Не скажи? Ей-богу? Неужли на заимке пристроите?
– Не тараторь! Будешь у меня торговым складом управлять. Платой не обойду. Согласна не согласна, но сегодня же уедешь со мной.
– До ужасти согласна. Мне здесь не глянется. Народ больно серый по манере жизни. Мужики и парни не на мой вкус. Одним словом, не жизнь, а панихида, вот и отбиваюсь от нее семечками. Даже пофигурничать собой не перед кем. Один человек только и глянется.
– Один все-таки нашелся? Кто?
– Смотритель. Но староват. Подходит только для беседы.
– Ох, Зойка!
К околодку подошли молча. Анна, оглядев девушку, сказала.
