– Да, он в Царском Селе. Всю полноту власти доверил Столыпину. Хотя ходят слухи, что право скреплять своей подписью смертные приговоры все же оставил себе, чтобы не скучать среди анфилад дворца. Самодержцу в столице стало неуютно. Хотя молва приближенных к трону уверяет, что царь во всех окровавленных событиях, преследующих его царствие с Ходынского поля, наивно старается усматривать только мистические знамения, уготованные Всевышним для его царствования. Я даже слышала, что у царя хорошая память. Он помнит, как его родитель, готовя сына на престол в стране, населенной русским и другими народами, уверял его, что всякая революционная блажь рабочих уже задушена и сын может царствовать спокойно, уповая на Господа и его церковь. Но мне кажется, что теперь Николай Второй ежедневно убеждается, что самоуверенность родителя была слишком преждевременна и опрометчива, и ему приходится вспоминать иные родительские советы, а именно: что, пребывая на престоле, сберегая незыблемость монархии, он должен неизменно помнить о недюжинной мудрости русского простолюдина и, главное, не забывать об его фанатичном стремлении к свободе. Самонадеянный Столыпин обещает царю выжечь в империи последние корни революционной надежды рабочих о свободе. Столыпин обещает царю покой, но Россия, наперекор его посулам, пребывает в тревоге от смутных ожиданий, грядущих порывом связанного гнева. Повторяю, Россия на историческом распутьи. Вас, конечно, мои суждения удивляют. Но для меня они естественны, ибо пролитая людская кровь девятого января заставила и меня задуматься о всем происходящем в стране. Задуматься и кое-что осмыслить в происходивших недавних революционных событиях. Но, к сожалению, я также политически безграмотна, но не боюсь признаться, что все мои сознательные симпатии на стороне всех тех, кого пули Трепова лишили жизни на их пути к царю за жизненной справедливостью. Надеюсь, что после всего сказанного, дорогие хозяйки, вам вполне ясна моя биография, а услышанное не лишит меня вашего гостеприимства.
– Зачем говорите так, Калерия Владимировна?
– Чтобы между нами, Надежда Степановна, не было никаких туманностей. Ибо мне нужно найти покой для сознания, чтобы продолжать жизнь актрисы, но уже с совершенно иными устремлениями.
– Успокойтесь, Калерия, – почти шепотом попросил Пургин.
– Просите успокоиться, но ведь и вас сказанное мною взволновало. Разве не так? Разве судьба народов России также и не наша судьба? И может быть, действительно заботы о будущей судьбе России в руках рабочих и пахарей. Все так непостижимо сложно, да и не может быть иначе в такой великой стране.
Замолчав, Глинская ходила по комнате.
Ольга Койранская уже неделю жила на Дарованном. Приехала вместе с Софьей Сучковой после того, как их познакомил Новосильцев.
Софья Тимофеевна с Лукой Пестовым навещали свои промыслы, а Койранская бродила по Дарованному, делала зарисовки с работавших женщин. Работа ее увлекала своей необычностью всей обстановки, да и лица женщин сами просились под карандаш.
В это утро Софья раньше обычного уехала с Пестовым и Бородкиным на новый промысел по соседству с Дарованным. Разведка на нем увенчалась отыском жильного золота, а потому необходимо было спешно начинать работы по его оборудованию.
Койранская, приведя в порядок зарисовки, сделанные накануне после полудня, отправилась на новое место к реке, где на плотах женщины поднимали пахарями со дна речнину. Пойти туда ее заставило любопытство, ибо вчера за ужином Пестов много рассказывал о молодой вдове Людмиле Косаревой.
Идя берегом среди работавших старательниц, она остановилась около пожилой женщины с лицом, исчерченным мелкими сеточными морщинами. Среди его дряблых мышц из глубоких подглазниц смотрели молодые, ласковые глаза, казавшиеся такими чужими на этом лице с печатями всех пережитых горестей. Женщина, тихонько напевая, тяжелой лопатой из куч нагребала песок в тачки.
Койранская поклонилась ей, а она, сконфуженная вниманием, отвесила низкий поклон, вытерла ладонью потное лицо и спросила:
– Видать, прогуливаетесь? Денек сегодня во всю мочь погожий.
– Давно здесь работаете?
– И не спрашивайте. Объявилась молодухой, а, глядя на меня, сами понимаете, что в старость себя на песках обрядила. Робить на Дарованном зачала еще при живом Тимофее Сучкове. Пестова Луку молодым мужиком повидала. Пришла на это место с мужем. Да только он меня малость обманул. Ране меня помер, царство ему небесное. Сердцем мужик отродясь был слабоват, а наша работа возле золотишка злая на потребность ручной силы.
– Звать вас как?
– Раньше Марусей звали, а теперь чаще норовят кликать по отчеству Кондратьевной.
– Можете, Мария Кондратьевна, немножко спокойно посидеть?
– Когда?
– Сейчас.
– Отчего не посидеть.
– Позволите мне нарисовать вас?
– Да чего говорите? Эдакую страхолюдную старуху?
– Глаза у вас удивительные.
– Да будет вам, барышня, пустое говорить. Полуслепые они у меня.
– Но ласковые.
Кондратьевна глубоко вздохнула:
