– Вот, пожалуй, и хватит. Спасибо, барышня.
Койранская, встав, подошла к Косаревой, взяла у нее блокнот:
– Да вы же талант, Косарева.
– Про это не знаю. Только в девичестве для церкви в родном селе Богоматерь с младенцем срисовала, так люди перед ней лбы не скупясь крестили.
– Вот ведь как? Учились живописи?
– Какое учение, барышня. Хлеб раненько стала зарабатывать. Может, отдадите мне листок на память. Над кроватью его повешу.
– С удовольствием. Только разрешите сначала показать рисунок Софье Тимофеевне и Пестову.
– Неужли покажите?
– Обязательно!
– Ваша воля. После своей рукой на нем напишите, что рисовала вас именно сама Косарева Людмила. Пусть подружки языки прикусят да поверят, что за душой у меня водятся и иные людские способности. А теперь извиняйте. Надо робить. Отдохнули возле вас. Бабы, давайте с песней, коя повеселей.
Женщины и девицы, разобрав свои тачки, покатили их к машер- там, и скоро зазвучала заливчатая и озорная по словам песня.
Возле песчаных куч остались только Кондратьевна и Койранская.
– Спасибо, барышня, что явили нам Косареву в новом обличии.
– Вам спасибо, что согрели взглядом.
Простившись с Кондратьевной за руку, Койранская медленно пошла на прииск. Отойдя, оглянулась, увидела, что Кондратьевна, приложив руку козырьком над глазами, провожала ее своим взглядом.
Субботний вечер. Солнце садится в золотистом полыме. Из соседнего села доносится вечерний звон ко всенощной. По заведенному неписанному закону старатели на прииске раньше обычного закончили работу. Сегодня с полудня работа ни у кого не ладилась оттого, что по реке проплыл трупик мальчонки, помершего от неизвестной причины, и вдобавок ко всему на прииске объявилась Олимпиада Модестовна…
Когда женщины и девицы шли мимо хозяйского дома в село, в церковь, Олимпиада Модестовна и Софья вышли на прогулку. Бабушка в темно-синем суконном платье шла, опираясь на трость с серебряными украшениями, излаженную в кавказской земле. Внучка в голубом наряде, с накинутым на плечи кружевном полушалком. Направлялись к старой мельнице, чтобы повидать Койранскую, писавшую там портрет Кондратьевны.
Свернули в переулок между женскими бараками, раскланиваясь со встречными, Олимпиада Модестовна увидела на завалинке знакомую старушку.
– Смотри, Софушка, никак Сычиха? Так есть. Подойдем к ней.
Когда подошли к старушке, она, увидев перед собой хозяек, встав, отвесила поклон.
– Рада повидать тебя, хозяюшка.
– Здравствуй, Дементьевна. Только ноне я отхозяйничала. Хозяйка-то рядом стоит.
– В моей памяти ты бывала хозяйкой, ей и останешься для меня.
– Как можется?
– Не шибко. Хлеб жую, но только мякиш. Сынок со снохой меня на покой усадили. Внука дожидаюсь.
Олимпиада Модестовна села на завалинку. К ним сразу стали подходить женщины и девицы. Оглядывая их, Олимпиада Модестовна спросила:
– Как, бабоньки, робится и живется при молодой хозяйке?
На вопрос из толпы ответила чернобровая молодуха:
– Внучку твою еще на зубок не распробовали, а по тебе не скучаем.
– Кто голос подал? Чего за людей хоронишься? Покажись. Кажись, твой голос, Лидия Травкина?
– Можно и показаться. Только извиняй, ладом волосы не прибрала.
Высокая, загоревшая до рыжести из толпы вышла женщина в желтой кофте.
– Видишь, не ошиблась я. Голос твой, Лидия, мне запомнился. Сказывай, какая заноза у тебя супротив меня осталась до сей поры?
– Такая заноза не у меня одной. Всех нас одинаково занозила собой, когда норовила в своем кулаке нашу бедность зажимать.
– Все о том же?
– А как же. Злость не туман. Она и от солнца не гинет. Признаем, силы в твоем кулаке хватало. Так-то вот, Олимпиада Модестовна. – Травкина с улыбкой осмотрела Софью и продолжала: – Внучка, видать, вышла не в тебя. Сдается мне, что Тимофеевна решила по-иному к людям шагать. Умок у нее гибче. Ясность в нем безо всякого тумана. Бабьей порой по мужикам еще не стягчена. Мне в ней глянется главное. Чует она, что лаской от нас больше для себя выгоды добудет. Опять же и рука у нее аккуратненькая. Ежели и сожмет ее в кулак, то на вид не злым покажется. Поняла Тимофеевна, по моему разумению, с какого бока к нам ластиться. Поняла, что без баб жизнь – сущая чепуха, потому в нас ее начало.
– Слова, Лидия, на язык зло кладешь.
– А я и на работу злая. Спроси у людей, Олимпиада Модестовна. Скажут.
– Слыхала!
– И я слыхала, что некогда тебе за правдивость не глянулась.
– Ишь, как пенишься. Откуда слова берешь?
– У меня их добрый запас. Потому как и ты с разумом. Сословиями только разнимся. А еще помню, что нашим трудом не один год тебя в богатство обряжали. Ноне, поди, слыхала, что во всем государстве люди спорят между собой о сословиях, решают, которому из них пребывать в государстве в коренниках.
– Больно грамотными стали, вот и спорят о пустяках.
– Слава богу, что от тумаков да зуботочин наш брат стал зенки продирать. Во всяких коростах наше рабочее сословие… Озлили нас все, кому не лень. А злоба, она разум и сердце жестянит. Не обижайся за мой высказ. Ты для нас тепереча вроде вдовой царицы. Обликом прежняя, но безо всякой власти. Лучше позволь с внучкой-хозяйкой побеседовать.
