Тогда поглядим. Молодые хозяева по первости без желчи к людям.
– У тебя, Аграфена, все плохи, – оборвала говорившую Лидия. – Сама чего давеча к старухе привязалась?
– Не твое дело. Надо было, и привязалась. Разумница. Где ты видала хорошего хозяина возле золота? Возле него даже наши мужики звереют, – не унималась, наступая на Лидию, Глафира.
– Пойми, Тимофеевна нас пока не сторонится.
– Да это пока. А после что будет?
– Кулаком на нас не стучит, как, бывало, Модестовна с Дымкиным.
– Так она от вдовства злилась, когда не могла дельного утешителя отыскать.
– Бабоньки!
– Чего, Дементьевна?
– Слушок из Сатки дошел. Будто еще зимой Тимофеевна Дымкина из дому выгнала.
– Она на такое способна. Златоустовский барин недаром прикатил. Кривой, а разглядел, что Софьюшка смазливая и молоденькая.
– Будь покойна. Вот увидишь, к ней всякие мужики будут льнуть. При больших деньгах девка.
– Хватит лясы точить. Слышите, звонить кончили. Ради сплеток готовы про Бога позабыть! – крикнула проходившая мимо Людмила Косарева и залилась громким смехом.
Женщины от Дементьевны стали расходиться.
Две каменистые речки, пенистые и шумливые, выбегают из лесной чащобы. Версты три текут одним руслом, но, натолкнувшись на скалы, круто сворачивают друг от друга и текут порознь по площади прииска, принадлежащего Осипу Дымкину.
В лесном кольце прииск. Года четыре назад в одной стороне полосой прошел по лесу дюжий огонь. Выгорела чащоба, но не сгорела земля, вырастившая ее, и, как бы торопясь скрыть след огня, среди мертвого сухостоя разрослись гривастые кустарники, изумрудные пихты и елочки, рощицы осин, черемухи, а заросли дикой малины, обрадовавшись простору, настолько густы, что нелегко ими пройти даже зверю.
Небо в пламени густых оранжевых тонов, но, стушевывая их яркость, с севера медленно наплывал дым сумерек.
На прииске возле ближнего к речке рабочего барака толпа женщин всех возрастов. Стоят тихо, не отрывая глаз от открытых окон барака, крестятся, когда из них доносится истошный женский крик. Поодаль от барака дымят цигарками мужики, при криках покачивая головами, сплевывают себе под ноги.
На берегу речки на песчаной кромке, усыпанной мелкой галькой, третий час сидит Нина Васильевна, ожидая доктора Пургина, принимающего в бараке тяжелые роды.
Они шли мимо на Овражный прииск к Новосильцеву, но Пургина перехватил на околице прииска парень, моливший доктора завернуть в барак, чтобы спасти от смерти его молодую жену.
Наблюдая за течением речки, Нина Васильевна помнила слова парня, выговариваемые сквозь слезы: «С утра тебя, барин, ищем по округе. Будь милостив, спаси роженицу. На тебя надежда. Второй день не может разродиться».
Под камнем, нависшим козырьком над речкой, горит костер, и над пламенем варит в котелке похлебку хмурый старик. Его волосы, забывшие о гребне, постриженные под горшок, повязаны от распада ремешком. Коричневое от загара лицо так сильно заросло вихрастой бородой и усами, что на нем едва видны глаза с холодным и неприветливым взглядом.
На камне, свесив ноги, сидит, играя на гармошке, русоволосый парень с кротким лицом. Раскидывая пальцы по ладам, он наигрывал мелодии разных песен.
В руках парня гармошка то плакала, то звала задорным мотивом на поиск радости, то вдруг заливалась веселым смешливым говорком и затем начинала снова грустить о чем-то ненайденном или потерянном.
Нина Васильевна, склонив голову, слушает звуки гармошки, любит напевность народного инструмента, на котором умелые руки одаренного музыканта способны раскрыть звуками самых несложных мелодий, тайную сложность людской души и разума.
Нина Васильевна любила игру на гармошке покойного отца, а за годы скитаний ей приходилось слышать всяких гармонистов, но сейчас игра парня казалась ей пределом возможной задушевности.
Погас оранжевый свет небес под дымом сумерек. Стемнело, и у речки стали ярче в костре перья огня.
Парень запел чистым тенорком про Волгу. Понеслась песня в тишину наступающего вечера с той торжественностью, с какой с небес падают звезды.
В это время из окон барака донесся особенно истошный женский крик, и наступила испугавшая всех тишина. Женщины стояли с потными от волнения лицами, переживая страдания роженицы.
В толпе пронесся вздох облегчения, когда на крыльцо барака выбежала повитуха, радостно крикнув:
– Родила, бабы, Анютка парнишку!
Следом в окне увидели доктора Пургина, державшего в руках ребенка:
– Вот он, упрямец, не обижайтесь, что долго не хотел с вами знакомиться.
После слов доктора толпа ожила, живыми голосами заглушив доносившуюся с речки песню.
Было совсем темно, когда Пургин пришел на берег, не увидев на нем девушку, крикнул:
– Нина! Где ты?
– Здесь, Митя.
Пургин, подойдя, опустился перед Ниной Васильевной на колени.
– Еще один крестник родился.
– А ты смертельно устал.
– Да, милая. Но рад, что спас мать и ребенка.
– Мы, конечно, никуда сегодня не пойдем.
– Спасибо! Какая ты чуткая…
Медальон солнца золотистым топазом прятался за кружева и бархат пурпурных облаков.
Провожая закат по лесам, загулял ветер.
