Потом снова переезд, дальше в тыл, где жизнь всё также била ключом, словно и не было ничего. Ему хотелось кричать людями о своем горе, хотелось хватать их за руки на улице, когда они смеялись или пили кофе на ходу, чтобы те очнулись и вышли из своего розового мирка, в которым когда-то прибывал и он. Но люди лишь шарахались в стороны от паренька в протертой рабочей робе.
Боль всегда трансформируется во что-то большее, она пускает свои корни глубже в душу, оседает цепляясь за чувство вины, которое подтачивает все моральные основы. Ты готов поверить во что угодно лишь бы унять эту боль. Так в Мерсаде начала расти ненависть. Из маленького семечка обиды на врага, выросло огромное дерево злобы и ярости, которые метались в извилинах головного мозга и безутешно искали выхода, искали реализации в вещевом мире. Прошёл ещё месяц, прежде чем Мерсад принял окончательное решение и вступил в отряд добровольцев, дав начало своему собственному пути отмщения. Спокойный и сдержанный, он скрывал пылкость своего раненого сердца, чтобы добраться туда, где сможет пролить чужую кровь за кровь своих родных. Он с жадностью хватал всю возможную информацию, которая могла ему пригодиться, как прилежный ученик, он ночами листал материалы об устройстве техники, с которой ему предстояло работать. Два месяца теории, три месяца тренажеров и вот наконец его загрубевшая ладонь прикоснулась к холодному металлу его первого Раука.
Работая в полях ему приходилось часто налаживать Рауки разных видов, они не были похожи на боевые, но суть их устройства не сильно отличалась. Так при первой же посадке в новую блестящую машину, он почувствовал себя на своем месте. Да именно здесь он ощущал единение с самим собой. Не было вокруг толп плачущих детей и женщин, измученных стариков. Были только горячие головы молодых бойцов, которые грязно ругались, дрались без повода, а по выходным напивались в хлам. Мерсад не пил, его набожная мать не перенесла бы вида своего пьяного сына, и он следовал этим заповедям даже когда её не стало. Но от драк его невозможно было удержать. Дрался он и в Рауке среди своих и так, без машины, голыми руками. Всякий раз его глаза наливались кровью, стоило кому-то его задеть не добрым словом, а порой и просто косо посмотреть, как он взрывался, кидался на с кулаками на неосторожного сослуживца, видя в нём тех самых Свидов, ровными рядами идущих среди пшеницы. Он не знал и не чувствовал, когда надо остановиться, бил с нескрываемой жестокостью, чем заслужил уважение среди подобных ему. Только те наслаждались болью и страданием угнетаемых, а он лишь бежал от собственной боли, не утихающей ни на минуту.
В первые месяцы его определили в часть для зачистки. Все новички проходили этот путь прежде, чем вступать в открытый бой. Ничего в этом интересного на его взгляд не было, ходи по брошенным городам, добивай в полях чудом оставшихся живыми бойцов Свидов и жди дальнейших указаний. Он просиживал, часами разглядывая Свиды, ища в них хоть какие-то признаки убийц его семьи, но не находил, как ни старался. Да и не смог бы, едва ли он в ночи мог запомнить хоть какие-то опознавательные признаки. В части он всё также метался по углам, бешено расхаживая, он молотил одни и те же мысли в воспалённом мозгу, снова и снова возвращаясь к роковому дню.
Жизнь в полях с собственным Рауком не сильно отличалась от его обычной жизни. Вставали все по команде, а если не было бросков или важных задач, спи сколько влезет. Ремонтом и уходом за машинами занимались техники и инженеры. Глядя на узкий кругозор многих бойцов, Мерсад понимал, почему всем строго-настрого было запрещено лезть в машины самостоятельно, а уж тем более заниматься ремонтом. Он тоже не лез без надобности, хотя понимал, что многие детали мог привести в норму сам и уж тем более справился бы со смазочными работами. Но лишний раз не утруждал себя, за свою жизнь он наработался вдоволь. Раук, который достался ему был не новый: сиденье, протертое до дыр, обшарпанный внешний щит и защитное стекло в мелких трещинках. Он видел Рауки бойцов из авангарда, те хоть и были потрепаны, но что-то выдавало в них свежесть деталей. Мерсада это не расстраивало, хотя многие новички и жаловались на невозможность регулировать сиденье из-за частого использования, протёртость джойстиков до такой степени, что рука могла не вовремя соскользнуть, но не он. Он твердил себе, что чтобы не случилось, главное должно быть исправно основное оружие, а этого ему достаточно, чтобы поквитаться со всем родом Свидов и теми, кто сидел за их управлением.