- Я думаю не столько о себе, - продолжала она безжалостно и властно, сколько о вас. Наш союз с вами (будем называть это так) - не фантазия. Я даже предвижу его восхитительные преимущества в будущем, поверьте. Тут и я увидел их в пламени догорающих свечей. - Тем более что этот человек кладезь неисчислимых пороков, отвергающий мое внимание, пренебрегающий мной... - Надежда во мне разгоралась пуще, я даже позволил себе подтрунить над собой, над тем, как я вскочил с кресел и понес всякий салонный вздор, притворяясь не потерявшим мужества. Что же делать? - вздохнула она. - А кроме того, он оскорбил меня однажды... Впрочем, это все лишнее...
- О чем вы мучаетесь? - сказал я бодро и покровительственно. Утешьтесь, утешьтесь. Вы еще встретите в вашей долгой жизни множество чудовищ почище вашего. Не тратьте себя понапрасну, мы еще...
- Но он нуждается во мне, - вздохнула она.
- Пустое это все, Варвара Степановна, пустое...
- Вы сильный человек, - сказала она шепотом, - с вами спокойно. Я устала от этих бурь...
Я понял вдруг, что наш союз обрел плоть, родился из ее усталого шепота, из всяких там житейских неразберих, из нынешней ночной метели предвестницы весны. Кинулся к ней и стал целовать ее руки. От них струился аромат зимнего леса... Она прикоснулась губами к моему лбу (я помню это)!
- Он же не любит вас! - почти крикнул я, задыхаясь. - Не любит...
- Не любит, откликнулась она, - в томто и штука.
- Так отвергните его притязания! наставлял я. - Тем более что не любит. Гоните его прочь! Не унижайтесь... - И продолжал осыпать ее руки поцелуями...
Она внезапно отстранила меня, встала, подошла к окну и оттуда, почти уже невидимая, медленно проговорила мне, оставшемуся коленопреклоненным:
- Да, но я его люблю...
Както я всетаки поднялся с колен, оправил проклятый мундир, догадался както, что дело давно за полночь, что она попрежнему дорога мне, что слов ее, словно высеченных на камне, уже не забуду... Вот так и помру.
Уже перед тем как выйти в метель, мертвыми губами приложившись к ее чужой ручке, я всетаки спросил:
- Вы оставляете мне надежду?
- Разумеется, друг мой, - сказала она, не сводя с меня своих громадных глаз, о да, да!.. Я только хотела, чтобы вы знали обо всем, чтобы у вас не было... Он меня презирает до любви ли тут?.. Однако я хотела сказать вам... что если однажды он сделает вот так, все переворотится... - И она сделала своими белыми длинными пальцами движение, будто поманила.
И тут я понял, Титус, что глаза у нее громадны от ужаса перед загадками жизни, которых она не властна разрешить...
Батюшка Генерал
Всемилостивый Николяй Петровиш!
Ваше Превозходительство!
Лехко ли, что более счастье Вас не буду иметь видеть, но надежда оставляю и хочу Вас благодарить за все Вашей милостей и лаской. Дай Бог, чтобы вы были здоровие и благополюшне зо всею своею фамилия. Мой историшески момент приближает, и ни какой Кутузофф и никакой другой сила не может меня спасать от Божий предназначений. Однако я не плачу, а приготовляюся с честью исполнять свой долг. Мне стукнул 37 лет, и я уже не есть маленький дурашок. Все понимайль.
Мы устраивались Вашем доме отшен карашо. Кухарки, лякей, форейтор и все протшие люди живут змирно и делают звой дело. Но вот что не карашо: из Москау всяк бежит на разные сторона, продукты из лявки доставать дорохо, а что мы привозиль з собой пока есть. Тимофей Михайлиш полючил горяшка и наш друх дохтор Bause его карашо опекайт.
Милостия Божия надеюсь, кагда Тимофей Михайлиш становится карашо, он и всея люди успевают уехать Ваша Ризанский Хлопуша, подалей от Французски враг. На что теперь Москау похож сказать не смею, хотя уже не малой время прошло, и взякой день на нее гляжу, а бес злезы глядеть не могу.
Один французски актрисе Бигар молодое красотка и веселушка взякой ден навещает Тимофей Михайлиш и носит шоколатт. Тимофей Михайлиш любит женски ласка, и его здоровий надеюсь полютчиет.
Когда наступает мой Главный День, я беру Звятой Хрест и иду прямо на французски войско, и пуст меня убивайль, но Розия пусть оставляль в покое, как тогда около Голлабрунн Вы взпоминайль?
Озтаюсь Вам премного благодарны за вся Ваша милостея
Франц Мендер.
...Ходим с Кузьмой по Липенькам грусть и запустение. Ни одной живой души. Все живое ныне, наверное, уже приближается к рязанским угодьям... А Липеньки родимые мертвы. Молчаньем грустным веет от Протвы. Ни баб, ни мужиков своих не встретишь и на поклон поклоном не ответишь. Не верится, что близко до Москвы!.. Ржаной сухарь в солдатском преет ранце. Прощание нейдет из головы, все разговоры лишь о корсиканце... о засранце!
Внутренний карман моей поддевки оттянут пистолетом - мало ли что... Кузьма шествует на полшага за мною. В крестьянском кафтане, в сапогах и кожаном картузе. "Ты что же, Кузьма, в крестьянское вырядился? - спрашиваю я. - Не мог дворовое надеть?" "Так что, ваше превосходительство, таперя все едино..." Пожалуй...
А его отправлю с Аришей, отправлю. И Тимоше польза будет.
