Мы люди старой закваски, и новых веяний мы не понимаем, вернее, понимаем, но разумом, а не душой. Не представляю, как смог бы выдавить из себя: "Кузьма, подайте мне валерьяновой настойки, пожалуйста..." А ведь Сонечка говорила: "Кузьма, принесите, пожалуйста, шаль, она в гостиной на кресле", "Феденька, сыграйте, бога ради, ту пьеску. Помните, на Пасху разучивали?", "Ах, Степан, сегодня вы с обедом себя превзошли! Спасибо, дружочек..." Я был с тобою, Сонечка, но язык - инструмент упрямый, поворачивается по неведомой прихоти...
Стою на берегу Протвы. Она здесь уже. Недалече отсюда истоки ее, однако окуней и плотвы в ней!.. Мальчиком в жаркие июльские полдни входил в ее мелкую прозрачную воду, подав ручку гувернеру, мочил ножки и обратно, а хотелось нырнуть и плыть, плыть ловко, порыбьи средь стебельков водяной травы, покачивая плавниками; хотелось, выпучив глаза, вглядываться изпод воды в испуганный силуэт гувернера... Вот такто, противный!.. И слышать его заглушённые вопли: "Коко утонул!" Изпод водяного листа, топорща жабры, счастливо выкрикнуть только что выученное: "А вот хрен тебе!.." Ах, гувернер был добрым малым, когда в своем жилете алом и в светлосинем сюртуке со мною подходил к реке... А все ж с военной колесницы одним движением десницы не он мне жизнь вернул тогда на льду Зачанского пруда...
Здесь истоки Протвы. Протва исток моей жизни. Гувернер воспитывал во мне сочувствие к добру и старательно отвращал от зла. "Кузьма, куда впадает Протва?" - "В Окууу, ваше превосходительство". Дурак. Откуда ему знать, что она начинается здесь, затем течет по Смоленской дороге, по европейским пространствам, притворяясь чужой, меняя имена, чиста и коварна, и кончается подо льдом Зачанского пруда за австрийским городком Кремсом?
Как быстро постарел, как неожиданно! Прозреваю. Вижу каждый стебелек, всякую травинку. Деревца хочется гладить по шершавой коре, приложиться к ней щекой, потереться, к цветам принюхаться какой аромат! Какие существа восседают средь лепестков, раскинув пестрые крылья! Раньше ничего этого не замечал, жизнь ведь была вечной, а нынче хромаю по берегу и все вижу, и все передо мной раскрытое, шуршащее, поющее, и все ради меня цветет, плещется, благоухает...
Господи, хоть бы поздняя осень стояла на дворе, снег с дождем пополам, голые деревья, гадость всякая, уныние, тоска, чтобы возненавидеть эту природу, с отвращением глядеть в окно, с ужасом соприкасаться с нею! Хоть бы обернулась ко мне иссохшей гнилой рожей, равнодушная, чужая!.. Легче было бы... Легче было бы!.. Так нет же, кажет свой солнечный лик, благоухает, опутывает прелестями, навевает сладкие воспоминания, привязывает к себе, не отпускает, держит!.. "Жить хочется, Кузьма?" "А как же, ваше превосходительство, благодать какая!" - "Благодать? - спрашиваю грозно. - А Бонапарт?" - "Воля Господня", - говорит он. Лукав раб! "А мог бы ты, Кузьма, например, взять пистолет и застрелить Наполеона?" - "Да вить как к ним подберешься? Они вить однито не хоодят..." - "Ну а ты словчил бы, извернулся бы..." "Ваше превосходительство, гляньте, тучки пошли..." "Ты мне отвечай, смог бы?" - "Да вить они меня застрееелят..." "Россию бы спас, дурак!" "Слыхал я, говорит Кузьма, - будто Кутузова ставят заместо немца нашего..."
Лукав раб! И я тянусь к нему за настойкой. Он достает фляжечку, откупоривает ее, подносит, и все поденщиковски точно, быстро, заглядывая в глаза и морщась от духа валерьянки, сочувствует... Но пальцы продолжают дрожать. Как говорил Эсхил: масло и уксус - две жидкости, которым не слиться. Не сливается с кличем победителей вопль побежденных.
Вернулись к дому по знакомой дорожке, где следы маленького Коко еще не совсем стерлись. Перед самым домом застали военный лагерь. Взвод драгун, не меньше. Молоденький офицер широко улыбался, выслушивая Аришины речи. Оборотился и пошел ко мне. Все так же улыбаясь, представился:
- Поручик Пряхин.
Блеклые северные глаза. Красные губы. Усталое желтое лицо. На сапогах грязь. На мундире соломинки. Молод и многоопытен.
- Ваше превосходительство, от батюшки своего наслышан о вас, мы тут из рейда возвращаемся, и решил завернуть, у меня с моими драгунами обычные походные нужды, если позволите... Коекуда заворачивали уже, но нас не жаловали, да и вообще пусто...
- Кузьма, - сказал я, - всем баня и обед, и чтобы драгунам по чарке. Идемте, поручик. Вашего батюшку помню.
- Соколы, - крикнул поручик драгунам с радостью, ну вот видите? Потерпите еще самую малость! - И браво зашагал к крыльцу.
После бани мы обедали втроем: я, Пряхин и Ариша. Молодая молчаливая красотка поручика весьма подогревала. "Взять да и сосватать, - подумал я, дам за ней тысяч шесть, пусть увозит..."
- У нас после того чуда, после тех фантастических денег, которые на нас свалились, - сказал Пряхин, - все обернулось вот как хорошо. Батюшка смог и мне, старшему, сельцо прикупить в Пензенской. Сто душ. - И он оглядел столовую. Хорошенький уютный дом господский, тоже с кабинетом...
- Вы женаты? - спросил я.
- Женат, женат, - засмеялся он и глянул на Аришу.
