Мы стояли как приговоренные. Положение наше было не из приятных ворвались в чужой дом, украли чужой хлеб и, пойманные с поличным, должны были держать ответ, - но суровое время и всеобщая беда, и наш унылый вид, и бог его знает что еще превратили наше преступление в фарс, а казнить за это не полагалось. Конечно, Я готова была разрыдаться, а Тимоша стоял побелевший от унижения, но французский полковник сказал вполне участливо:
- Я вижу страдание на ваших лицах, господа. Этот прекрасный город оказался и к вам слишком суровым. Что поделаешь? Видимо, придется устроить маленькую коммуну и попробовать на фоне мировой катастрофы утвердить мысль о преобладании разума над инстинктом. Франсуа, - сказал он солдату, - придется вам позаботиться.
- О, - воскликнул солдат, - ртов поприбавилось, господин полковник! А каждый рот в нынешней Москве - это бездонная пропасть.
- Нет ничего легче, - сказал полковник, - как разделить наши запасы вместо трех на пять частей.
Благодаря нашей невольной наглости все в доме перевернулось. Правую комнату предоставили нам с Тимошей, а господин в рединготе, не меняя в лице неприязни, переселился в левую, к полковнику. Франсуа метался по дому, подобно усердной птичке, таская сено, перенося вещи из комнаты в комнату. Мы тем временем привели себя в порядок, насколько позволяли условия.
Это, как оказалось, дом господина в рединготе, который уже должен был погибнуть окончательно, но по счастливой случайности полковник и хозяин возникли перед солдатамиграбителями. Было несколько выстрелов с той и другой стороны, но разбойники устрашились и исчезли. Правда, хозяева явились с некоторым опозданием, многое было уже разбито и уничтожено или исчезло вовсе, но на втором этаже коечто удалось спасти, и там можно было существовать.
Тимоша схватился за книги, но листал их както рассеянно, а на мои вопросы отвечал больше из вежливости. Вообще он очень изменился за последние дни, и обычная его склонность к шуткам даже в трудные минуты теперь угасла. О чем он думал, я не догадывалась, душа его была мне недоступна. Чтото надломилось в этом молодом человеке, хотя я замечала, как неведомые мне тайные страсти продолжали в нем бушевать.
Мы были временно спасены, но это не проясняло нашего будущего. Отмывшись от грязи и пепла, мы стали немного походить на людей, да я еще, как сумела, позаботилась о прическе. Наконец явился Франсуа и пригласил нас к ужину. Боже, как это звучало! Мы торжественно перешли в комнату полковника, где в камине пылали какието доски и на маленьком столике возле каравая черного хлеба возлежал кусок армейской ветчины, и уже знакомая початая бутылка вина возвышалась над всем этим печальным изобилием.
- Наш народ не приучен быть предоставлен самому себе, - сказал хозяин дома, продолжая свою речь, когда мы вошли, - он нуждается в постоянной опеке. Ваш французский дьявол, которого вы разбудили, не соответствует нашим склонностям. Может быть, он хорош для вас, хотя, судя по тому, что вы так поспешно установили во Франции империю, его искусительные нашептывания перестали вас прельщать тоже...
- Ну что же, - отозвался полковник вполне дружелюбно, - империя все же не вернула нас к рабству. Разумеется, в девяностые годы мы пролили много своей крови, надеясь таким образом утвердить в обществе новые замечательные лозунги... Я вижу, как загорелись ваши глаза при слове "кровь", но разве вы меньше пролили своей и чужой крови, пытаясь устанавливать свой порядок в Европе?
Полковник любезно пригласил нас к столу, и мы принялись за трапезу.
- Если бы корсиканец, вместо того чтобы торопиться в Москву после Бородина, свернул бы на Калужскую дорогу и отрезал нас от продовольствия, считайте, что русской армии уже не было бы, - сказал хозяин дома, - вместо армии была бы толпа недоумевающих патриотов... Это недоумение заставило бы их задуматься о причинах кровопролития и многого другого, что унижает наше общество... А когда человек задумывается, он уже близок к истине...
- Вы рассуждаете как человек, для которого эта дурацкая война - лишь повод для размышлений, - засмеялся полковник.
Лицо хозяина дома скривилось.
- Разве бывают войны не дурацкие? - проворчал он. - Выпейте, выпейте. Лишившись всего, я хочу извлечь из этого пользу для будущего. А вы покуда стараетесь в Москве утвердиться, обогреться, отъесться, собраться с духом, чтобы не пасть в глазах мирового мнения. Я слышал, что корсиканец распорядился выписать из Парижа Comйdie Francaisй?
- Верьте мне, - сказал полковник, - мы идем навстречу мрачной будущности. Москва уничтожена, армия деморализована, кавалерия погибла; если нас застигнет теперь и зима, то я не знаю, что спасет нас от катастрофы. Боюсь, что и гений императора здесь бессилен...
