Я плакала, вспоминая все это, пробираясь с Тимошей по сожженной и разграбленной Москве. "Кто мы теперь? - думала я с ужасом. - Мы нищие без пищи и крова, беспомощные, как дети, перед силой и алчностью". Тимоша утешал меня, как мог. Трясясь от холода, он придумывал самые невероятные фантазии, которые были способны взбодрить, наверное, даже мертвого, но не меня, хлебнувшую из чаши страдания. Мы заглядывали в уцелевшие дома, но все они были переполнены французами, а мне совсем не улыбалось очутиться в казарме.
Однако судьбе было угодно не дать нам погибнуть. Она привела нас на Чистые пруды, и мы с удивлением обнаружили, что этот район почти не пострадал от пожара. Правда, некоторые дома стояли с выбитыми окнами, но была надежда найти хоть какоето помещение, где можно было бы обсушиться и подумать о дальнейшем. Я почувствовала себя воскресшей. Какое счастье быть молодой, подумала я, ведь даже маленькая надежда способна исцелить душу, еще не разрушенную возрастом! Я увидела, что и Тимоша воспрянул духом, и это меня утешило.
Мы облюбовали двухэтажный каменный дом, который тоже был лишен окон, но чьято властная воля велела нам распахнуть двери и войти. Перед нами был обширный вестибюль, весь загроможденный битым кирпичом, досками, всяким хламом, осколки стекла хрустели под ногами, деревянная лестница, ведущая на второй этаж, была цела, она капризно изгибалась над всем этим разорением, словно обещала сказочные блаженства. С тех пор как мы лишились всего, я перестала испытывать страх быть ограбленной. Наш внешний вид не вызвал бы желания у разбойников напасть на нас. Что же касается женской чести, то тут я была полна решимости отстаивать ее до конца, пусть даже до самого страшного. Они еще не знают, что значит француженка, доведенная до отчаяния, думала я, прислушиваясь к пустому дому. Мы медленно поднялись на второй этаж. Перед нами была дверь. Я отворила ее. Нашим взорам предстала довольно большая зала, лишенная мебели, однако она была чиста, и крашеные полы, видимо, кемто старательно натерты, и в окнах коегде вместо выбитых стекол виднелись куски картона, и по стенам в мирном порядке были развешаны портреты в тяжелых рамах, в углу на соломе лежали какието предметы, покрытые конской попоной. Две двери слева и справа вели в другие покои. Мы постучались в левую. Ответа не последовало. Тимоша отворил ее, и мы попали во вполне обжитую комнату, где все было на месте: и застеленная кровать, и книжные шкафы, заполненные книгами, и кресла, и свечи в шандалах, и стол, на котором валялись исписанные листы, а чернильница, как заметил Тимоша, была полна чернил. Мы перешли в комнату напротив, но и она оказалась занятой, и в ней были книги, диван с подушкой и одеялом, старинное бюро возле окна, обезображенного картоном, заменявшим стекла; початая бутылка вина на ломберном столике и большой ломоть ржаного хлеба приятно дополняли обстановку. Я с грустью поняла, что отсюда мы должны удалиться. Мы не постеснялись разделить пополам чужой хлеб, потому что голод становился невыносимым, и вернулись в залу. И тут я увидела, что изпод попоны выкарабкался французский солдат. В руке он держал пистолет. Лицо его было настороженным.
- Какого черта вы здесь ищете? - спросил он хрипло.
- Простите, сударь, - ответила я совершенно спокойно, - но дверь внизу была не заперта, и мы решили, что дом пуст...
- Какого черта не заперта! - крикнул он грозно. - Я сам запер ее на два засова. - Но пистолет он опустил, хотя глядел недобро. - Вы французы?
- Да, - сказала я, - и я рассчитывала на более любезный прием.
- Какие еще любезности, - проворчал он, - вы что, с луны свалились? Здесь живет господин полковник, а он страсть не любит всяких попрошаек.
Солдат был немолод, маленького роста и, судя по произношению, откудато изпод Дижона. Французский солдат, подумала я, разглядывая его, как странно: мой соотечественник с пистолетом в руке на Чистых прудах, с сухими травинками в волосах, готовый выстрелить (ах, если бы он к тому же знал, что я ем хлеб его господина!)...
- Когда господин полковник узнает, что дверь была не заперта, - сказал Тимоша, - а ты уснул на сене, он тебя не поблагодарит.
Трудно сказать, сколько времени продолжались бы наши препирательства, как вдруг дверь распахнулась и в комнату вошел французский полковник, а за ним странный господин. На нем был рединготкаррик из светлокоричневого сукна, уже достаточно поношенный, и черные сапоги. Высокая черная же фетровая шляпа дополняла убранство, изпод полей рассыпались длинные, начинающие седеть волосы, он был плохо выбрит, на худом его лице застыла гримаса неудовольствия, и маленькие колючие карие глаза посверкивали из темных впадин: в руке он держал палку внушительной толщины; двигался резко и независимо.
