— Господи… — засуетилась опять Мария Степановна, ставя на стол чайник, покрытый испариной, — звать-то вас как, не знаю?
— Степан Федотыч.
— Хоть бы стаканчик чайку выпили, Степан Федотыч. Никуда не денется народ.
— А мы потом наверстаем, мамаша, — сказал Тугаев и посмотрел на Валю: — Вы идете?
— Все пойдем, — ответила за Валю мать. — Выпейте хоть пустого, всё потеплей с дороги.
Данилыч без лишних церемоний налил два стакана, один взял себе, другой подал Тугаеву. Валя надевала пальто. Уступая настойчивой просьбе, Тугаев наскоро, обжигаясь, выпил чай и следом за Данилычем и Валей вышел во двор. Мария Степановна осталась прибрать плиту.
Воздух над горскими холмами был уже густо просинен. На верхушке ярко горели огни в окнах, мелькали тени, гремела на все стороны радиола.
— Это и есть клуб? — спросил Тугаев Валю.
— Видите, совсем недалеко, — ответила она, пропуская его вперед, в калитку.
Данилыч свернул к лошади, а Тугаев и Валя пошли вверх по откосу. Валя забегала вперед, выбирая по обочинам твердую почву и надеясь, что Тугаев последует ее примеру. Но он шел прямо по тропе. Было неловко видеть, как он, дыша натужно, с усилием переставлял ноги в хлюпающей глине, и, преодолевая робость, Валя взяла его под руку:
— Идемте сюда. Здесь посуше… Вы что — по ореховской повертке добирались к нам?
— Да… — Тугаев перевел дух, усмехнулся: — Кстати, что это за нелепое словечко — «повертка»?
— У нас все так называют, давно… Какой же чудак вез вас по повертке? Там машины почти что не ходят.
— В том-то и дело — никто не вез. — И Тугаев рассказал о своем злоключении с Павлушей, обещавшим вмиг доставить его в Горы.
— Надо было ожидать — форсит много, — не без удовлетворения сказала Валя. — А дальше, в лесу, как?
— А дальше поблуждать пришлось… В овраги какие-то забрел…
— За Ореховкой? Так это Ямы! — Валя приостановилась в изумлении. — Этой зимой там, говорят, трех волков убили. И как это вы…
— А я бы их палкой, палкой! — засмеялся Тугаев, и закашлялся, приподняв к губам руку.
Тропка соскользнула в неглубокий распадок. На фоне неба вздыбились кусты. Журчала вода.
— Не спешите, тут ручей, — сказала Валя, снова и теперь уже смелее подавая Тугаеву руку.
Ей вдруг захотелось продлить эту минуту под спокойным лиловым небом, и она, выбравшись на пригорок, повела лектора в обход одного из горских дворов, который обычно пересекала напрямик.
— Мне это непонятно, — медленно произнесла она. — Вы так, наверно, за этот день изнервничались. Одна повертка чего сто́ит — пешком, в незнакомой глуши… И всё для того только, чтобы лекцию прочитать?
Тугаев настороженно повернул к ней лицо:
— Разве этого мало?
Валя смолчала.
— Впрочем, вы, может быть, правы, — вздохнул он. — Ведь еще неизвестно — удастся ли лекция.
— Что вы!.. Я вовсе не это хотела сказать… Нет, всё будет хорошо, я в этом уверена. Но… я хочу сказать: неужели в данном случае необходим был такой риск?
— Ах, вот что! — ответил не сразу Тугаев. Он замедлил шаг и, наклонив голову, тронул носком сапога комок земли. Валя взглянула на его сапог.
— Вот этот комочек, — он поднял голову, — вот этот куст… Без куста, Валюша, не будет леса, а без комочка — земли. Выходит, в них заключена большущая сила. Так и в жизни: каждое большое дело состоит из тысячи маленьких, будничных, и ни одно из них не умаляет человека. Наоборот — возвышает… Так надо жить, Валюша, так надо…
Он провел ладонью по лбу, — хотел, должно быть, сказать что-то еще, но тут прямо перед ним из-за ограды выскочил Яша. Валя выставила вперед руку:
— Осторожно!
— Идете? — спросил Яша, цепляясь за рейки ограды, чтобы не свалиться с разбегу.
У клубного крыльца стояло несколько человек. Заранее отпустив руку лектора, Валя быстро прошмыгнула мимо них. Навстречу Тугаеву шагнули Федя и за ним, приволакивая ногу, Михаил Петрович.
— Лопатин. Секретарь местной парторганизации, — сказал он и подал гостю обе руки. — Ну, наконец-то! Живы? Здоровы? Подсушились?
— Отлично! Отлично! — восклицал Тугаев, всматриваясь в незнакомые лица и пожимая всем руки.
Из сеней на крыльцо косо падал голубой от табачного дыма луч света. При входе в клуб Тугаева обдало густым настоем запахов, в который вносили свою долю табак и сапожная мазь, пот натруженных рук и косметика.
Разноголосый говор, взрывающийся там и тут выкриком или смехом, мелькающие лица, платки, шапки, тепло человеческого коллектива, — всё сразу же ввело Тугаева в привычную атмосферу собрания. Мускулы его напряглись. Улыбаясь и кивая в обе стороны, он медленно продвигался в узком проходе к помосту, где возвышались фанерная трибунка и покрытый кумачом стол. Здесь Михаил Петрович посадил его рядом с собой и забарабанил карандашом по графину.
Войдя в клуб минутой раньше, Валя протиснулась к окнам, — там было постоянное место всех горских девчат, сидевших и теперь пестрой стайкой. Лида Симакова взяла со скамьи сумочку. Девчата потеснились.
