Тугаев поблагодарил, потянулся за пакетиком; пока открывал его — в сенях затопали шаги, кто-то постучал в дверь. «Да!» — крикнула Мария Степановна, и на кухне показался Федя. Скинув одной рукой шапку, он сунул ее под мышку другой, застрявшей неподвижно в кармане, произнес от порога с вкрадчивой почтительностью:
— Еще раз хозяевам и гостям!.. Не помешал?
— За брюками, что ли? — спросила без обиняков Мария Степановна.
— Брюки не убегут. — Федя, хитровато щурясь, выплыл из полутени. — За ваше самочувствие беспокоимся, товарищ лектор… Вы как?
— Надо бы лучше, да некуда, — неясно усмехнулся Тугаев. — Присаживайтесь.
Михаил Петрович подозрительно посматривал на спрятанную в кармане руку кузнеца:
— Ты куда Данилыча пристроил?
— Данилыч у дяди Семена, как у Христа за пазухой. Лекцию продолжают, и вот по части лечения тоже. — Выпростав вдруг застрявшую в кармане руку, Федя с видом фокусника вывернул ладонь, и на столе появилась поллитровка. — С вас не вышло, Михаил Петрович, так за нами не постоит!
Михаил Петрович побагровел. Скрипя протезом и палкой, надвинулся на Федю, прохрипел неудающимся шепотом:
— Баламут!.. Видишь, человеку плохо?
— Так это ж лекарство…
— Сразу два, и оба, кажется, уместны, — оживился Тугаев, будто в самом деле не слыша басовитого шепота. И тяжело, всем корпусом, повернулся к Вале: — Что говорит по этому поводу медицина?
— Медицина не рекомендует, — серьезно сказала Валя.
— А вы, хозяюшка?
— Смотрите, вам видней.
— Вот именно, — осмелел Федя. — Маслом кашу не испортишь. — И из другого кармана выложил на стол консервы.
— В таком случае, уважим человека, — сказал, блестя зрачками, Тугаев. — По стопочке, думаю, никому не повредит, а нам с Федей особенно.
То ли лампочка над столом засветилась ярче, то ли оживление Тугаева передалось всем, — на кухне стало светлей, уютней. Федя снял пальто и, расчесывая волосы, всё еще храбрясь, но уже не с прежней лихостью, сел на лавку, к столу. Не раздеваясь, присел и Михаил Петрович; слова Тугаева, видимо, примирили его с появлением нового лекарства, и он даже дал Феде старинный нож с костяной ручкой — открыть консервы. Мария Степановна принесла из буфета стаканчики. Федя разлил вино, поднял свой стаканчик:
— За ваше здоровьечко, товарищ лектор!
— За добрую встречу, и пусть она будет не последней, — сказал Тугаев.
Валя хотела было только пригубить, но, заметив на себе сторожкий взгляд Михаила Петровича, назло ему хватила большой глоток, закашлялась. Мария Степановна сунула ей вилку с треской. Опустив голову, Валя беззвучно жевала.
Несмотря на некоторую приподнятость настроения, разговор за столом не клеился. Лишь ненадолго вспыхнул он, когда из клуба вернулся Витюшка и, отвечая на вопросы старших, уписывая щи, взахлеб рассказывал о дорожных приключениях Алеши Скворцова.
Выпив стаканчик, Тугаев с трудом отдышался, вяло потыкал вилкой в тарелке. После нескольких бессвязно оброненных фраз в глазах его пропала живость, на лбу выступил пот. Он уронил голову на грудь, и тогда Михаил Петрович не сказал, а только губами и бровями повел: «Хватит!» — и, отставляя палку, поднялся. Федя второпях пропустил вторую стопку и тоже поднялся.
— Где положишь, Степановна? — тихо спросил Михаил Петрович.
Мария Степановна переглянулась с Валей; поняв ее кивок, ответила:
— В комнату помогите, — и ушла стелить гостю постель.
Тугаев поднял голову, мутно огляделся:
— Что же вы? Куда? — Вскинул глаза на подошедшего к нему Федю, но сразу смолк и с помощью кузнеца встал из-за стола.
— Примите стрептоцид, — сказала Валя, замечая, как бьется на виске Тугаева напряженно вздувшаяся и потемневшая вена.
Уложив Тугаева, Михаил Петрович и Федя ушли. Мария Степановна закрыла за ними, постелила Витюшке в горенке и, выпроводив из нее Ефима, неплотно притворила дверь.
— Спит? — спросила Валя.
— Вроде бы. Всё крепится, а плох… Ты где хочешь?
— Всё равно, — сказала Валя. — И спать что-то не хочется…
— Ложись на моей. А я уж по-стариковски — на полатях.
Бесшумно передвигаясь и всё поглядывая через щелку в комнату (там горела настольная лампа), Мария Степановна убрала со стола. Валя осторожно перемыла посуду, умылась сама и, откинув байковую шторку, легла на узкую и жесткую койку матери. Точно заждавшись этой минуты, Ефим радостно мурлыкнул и, вспрыгнув, свернулся в ее ногах.
Покуда мать штопала у стола чулки, Валя полистала читанный уже однажды «Пармский монастырь». Тогда перипетии давней и неведомой жизни увлекли ее далеко от Гор — к сияющему озеру Комо, к древнему замку Сансеверина, где виделись люди необыкновенных чувств и поступков. Бегло просматривая теперь оживавшие сцены, она не могла возродить яркости прежних впечатлений. Лениво листались страницы, глаза рассеянно скользили по строчкам и чуть ли не каждую выхваченную наугад фразу подстерегала беспокойно блуждающая мысль.
