— Верно, Данилыч, верно, спасибо тебе за услугу. Не струхнул, — сказал, оттаивая, Михаил Петрович. Он ударил в ладоши, зал ответил веселыми хлопками, и удовлетворенный Данилыч скатился с помоста.
До начала киносеанса был объявлен десятиминутный перерыв. Люди шумно обменивались впечатлениями, теснясь у выхода, над головами поплыли дымки папирос.
Не отставая от подруг, но и не участвуя в их общем разговоре, Валя медленно подвигалась к двери. Раза два мимо нее пробегал Яша. Как всегда на клубных вечерах, он мелькал всюду, возбужденный и раскрасневшийся, вероятно от сознания ответственности. Сейчас он с помощниками открывал окна и, поторапливая всех, приводил в порядок помещение.
Валя остановилась с подругами в уголке фойе, где не было особой толкотни. Она водила пальцем по стеклу витража, и, точно переводная картинка, в отблескивавшем стекле показалось вдруг смутно улыбающееся лицо; чье-то горячее дыхание щекотнуло висок.
Валя подняла голову: за плечом стоял Яша. Быстро поглядывая по сторонам, он протягивал ей обернутую в газету книгу.
— Что это?
— «Пармский монастырь», — сказал Яша.
— Спасибо.
Полистав книгу, Валя открыла сумочку. Яша задышал совсем близко:
— Сейчас «Балладу о солдате» прокрутим, а потом, может, и танцы успеем… Останешься?
Из сумочки некстати выглянул моток голубых ниток. Валя поморщилась: «Тьфу ты, совсем забыла…»
— Лида, возьми, пожалуйста, мулине!
А из зала кто-то зычно кричал:
— Яшка! Яшка, давай радиолу!
Тугаев еще некоторое время находился в клубе. Валя видела, как он беседовал с касимовскими свинарками и прижимал к груди отвороты еще не высохшего, должно быть, пальто. Потом, уже в сенях, Михаил Петрович уговаривал его в чем-то; подошла к ним Мария Степановна и тоже заговорила — убеждающе, ласково, а Тугаев признательно наклонял голову.
«У нас, верно, заночует», — подумала Валя. Тут раздался звонок, и она поспешила с подругами в зал.
Погас свет. Под глухое стрекотанье аппарата на полотне ожила, в чаду и пыли, военная страда. Снаряды с неистовой яростью перепахивали поле, среди черных разрывов полз танк с паучьей меткой, и парнишка в окопчике смятенно, без кровинки в лице, следил за ним. Вот он, Алеша Скворцов, подбивает танк; вот, неловко подобравшись, просит у генерала разрешения на побывку; не надо ни наград, ни отличий, — повидать бы мать, крышу бы починить. И уже мелькают попутные машины, железнодорожные станции, вьется, бежит вдаль изрытый проселок…
Валя смотрела картину второй раз, но по-прежнему чутко следила за Алешиными превратностями в пути, за нескладными людскими судьбами. Жаль было солдата-инвалида, и его молодую красивую жену, жаль беззащитную Шурочку, и еще чего-то жаль — уже в себе, что томительно и неустроенно ютилось где-то на донышке сердца. Она не расслышала, как в звуки картины ворвался посторонний голос:
— Ковылева! Валентина! На выход!
— Тебя кличут, — толкнула ее Лида.
Пригибаясь и прочерчивая тенью экран, Валя подошла к двери. В призрачном свете перед нею блеснули белки глаз и зубы Феди-кузнеца:
— Беги домой. Мать зовет.
— Что такое?
— А ничего, — Федя наклонился ниже, сказал потише: — С лектором плохо… И Михаил Петрович просит.
Валя взглянула на экран, — там Шурочка в отчаянии выбрасывала из вагона свой узелок, — и, вздохнув, пошла домой.
Тугаев, Михаил Петрович и мать были на кухне. Мать нарезала хлеб, Лопатин, в пальто и без шапки, опираясь на палку, стоял возле стола, за которым сидел лектор.
При неярком свете лампочки лицо Тугаева показалось Вале возбужденным, но, приглядевшись, она поняла, что оно горело лихорадочным румянцем. И так же, как в клубе, перед началом лекции, ее поразил изменившийся вдруг вид Тугаева, его невесть откуда взявшаяся бодрость, так и теперь она была удивлена новой резкой в нем переменой.
— Не хотелось тебя вызывать, Валюша, — сказала Мария Степановна, — да вот Степану Федотычу недюжится, и аптекарша уехала… Где-то у тебя стрептоцид, никак не найду?
— Так он в швейной машинке. В ящичке.
— Давай его сюда, невеста, живо, — взглянул Михаил Петрович на Валю и припал перед Тугаевым на палку. — А то бы в «Новинское» за врачом, а? Тут недалече.
Тугаев мотнул головой: ничего, мол, не надо; пройдет.
— Вы, Валюша, уж не сердитесь. Оторвали вас…
— Да нет, что вы…
Обиженная всегдашним обращением Михаила Петровича, особенно в присутствии Тугаева, Валя прикусила губы. Но, почувствовав сейчас же, что ее обиду Тугаев может принять на свой счет, вспыхнула и, снимая на ходу пальто, задевая им Михаила Петровича, быстро прошла в комнату. Лопатин, посмотрев ей вслед, мигнул Тугаеву:
— Ничего, это у нас бывает…
Спустя минуты три Валя вернулась на кухню — серьезная, в простом домашнем платье. Положила на стол перед Тугаевым пакетик с таблетками, придвинула стакан с чаем:
— Запейте, пожалуйста… Но лучше бы перед сном принять.
