— Слушай-ка ты, Арсений, что я тебе скажу, — по-отечески мягко и вместе с тем сурово говорит он. — Официальная часть кончилась, ну ее… Послушай старика. Что тебе, в самом деле, не работалось там, как всем? Что за притча? И на кой черт было лезть в управляющие, пускаться во все тяжкие со всякими проектами? Думал, поди, просто всё? Раз, два, и пошла писать губерния! Так-то вот наломаем иной раз дров — сам черт не разберет…
Он еще долго говорит, убежденно и страстно, и Арсений слушает его серьезно, чуть побледнев. Разговор заходит о новой работе Шустрова. Выбрать есть что: можно, при желании, инспектором в областную «Сельхозтехнику» или инструктором в облисполком; не заказан, в конце концов, путь и в управляющие. А можно…
— Слушай-ка… К чему тебе, право слово, чин, канцелярия?.. Эх, друже, кабы не годы — засучил бы сейчас на твоем месте рукава да куда-нибудь в самую гущу. С головой!
— Надо подумать, — говорит Арсений.
— Подумать, обязательно подумать!..
Да, на многое еще и в своей жизни, и в окружающей нужно взглянуть ему заново, многое осмыслить по-иному. И он просит дать ему пока возможность поработать инструктором облисполкома — поездить, осмотреться, а там дело покажет…
Проходит еще неделя, и Шустров начинает обживаться в новой, инструкторской должности и в новой, городской комнате (о ней думал раньше, как о заветном, а сейчас оглядывается с недоумением: три метра на пять, соседи, общая кухня, брусчатка двора за окном).
В солнечный предмайский день он приезжает в Снегиревку за вещами. Он обходит площадку и мастерские, за руку прощается со всеми, кого застает на месте. «Не поминайте лихом», — говорит его взгляд.
— Вам ни пуха ни пера, — отвечают ему.
И Иванченко приподнимает за козырек старую свою фуражку, и Агеев, и Климушкин желают ему успеха. А Андрей Михалыч говорит попросту:
— Надеюсь, снегиревский опыт сгодится вам. — И, чувствуя, видимо, что сказал не очень удачно, смущенно улыбается.
Дядя Костя на ГАЗе, забитом вещами, дает при выезде с Лесной длинный гудок, — отзвуки его долго блуждают по окрестным холмам. Арсений выруливает сзади на своей «победе». Из окна дома выглядывают жильцы, у калитки машут женщины. Медленно проплывают мимо мастерские, столовая (не Луиза ли мелькнула там, на крыльце?), сияющая под солнцем Жимолоха, — прощай, прощай, Снегиревка!..
Надо было решать что-то и с семьей. Вначале Арсений хотел трезво разобраться: любит ли он по-прежнему жену, готов ли примириться искренне с неизбежными упреками? Но чувство само сказало за себя. Ему недоставало ее жизнедеятельности, душевной ее поддержки, не хватало веселой и бойкой Иришки. И однажды он позвонил Марии, в другой раз они встретились.
— Маша, ты прости меня, — неловко говорил он, подготовив себя к неприятному разговору. — Я должен всё сказать…
— Не нужно об этом, Арсений, не нужно, — прервала она. — Если жить, то только совсем-совсем иначе.
Ей был тоже неприятен этот едва начатый разговор, к которому они больше не возвращались. Отношение к Арсению прошло в чувствах Марии какие-то свои этапы. Сперва ничего не было и быть не могло, кроме увлеченности и восхищения человеком, который виделся мужественным и одаренным; потом к этим ясным ощущениям смутно примешалось недоумение, на смену ему пришли сознание своей ошибки, страх, презрение к мужу. Она потому и прервала теперь его, что почувствовала вдруг жалость к нему, и это новое ощущение было неприятно. Но жить надо было, и дочь надо было воспитывать, и, должно быть, не меньше нужно было просто помочь человеку, который приходит с повинной.
К осени Мария переехала в его комнату, тесно заставленную вещами. Она работала в городской библиотеке и продолжала учиться в сельскохозяйственном техникуме. Глядя на серую брусчатку за окном, на сбитую штукатурку соседних зданий, она часто вспоминала голубые снегиревские холмы, и переклик колокольцев в лесу, под окнами, и вечерние беседы женщин во дворе. Всё было, и всё ушло, оставив светлую грусть воспоминаний.
— Мне скоро кончать техникум, — говорила она Арсению. — Придется ехать… Как будем дальше?
— Посмотрим, Маша, — отвечал он. — Конечно, не всё же так будет.
Он и сам задумывался порой: что же дальше? На новом месте дела шли у него неплохо. Часто бывая в районах, в хозяйствах, он внимательно присматривался к жизни, к людям, своих мнений не навязывал. Случалось, где-нибудь он копался в машинах, помогал механизаторам, и уже не подшучивал над собой, обнаруживая на дорожном плаще пятна ржавчины. И всё-таки временами давала знать о себе затаившаяся неудовлетворенность работой. Как будто сделал шаг вперед, но не в полную силу. Как будто и в гуще жизни, а что-то еще не то…
