Свидетель полностью

Сторонний путешественник вряд ли забредёт на Опочининские чтения, послушает что-нибудь об иконописи или экологии Волги или же дождётся очередных Кассиановских чтений в честь святого Кассиана Учемского. Пока мы лежали на волжских откосах, сторонние путешественники с копчёной рыбой наперевес штурмовали Музей русской водки. Алкогольный человек Пётр Арсеньевич Смирнов родился в Мышкинском уезде. Водки там не было, зато была тьма водочных бутылок – обычных и каплеобразных, лежащих на боку, бутылок маленьких и больших, чекушек и мерзавчиков, среди которых высились генералами мутные четверти из пыльного стекла. В соседнем музее странники разглядывали чудеса машинного века – старенькие, но ещё самодвижущиеся грузовики, зенитное орудие, из которого стреляли тут по прорвавшимся немецким самолётам, и на совсем уж уникальное механическое колёсное изделие – не то паровоз, не то паровой автомобиль, железная бочка с тонкой самоварной трубой. Чем-то он похож на стефенсоновскую «Ракету». Это было воплощённое русскими мастерами чудо-юдо-локомобиль.

Вечером мы ходили в ресторан. Кассовый аппарат там был похож на машину времени: один поворот ручки – и ты получал салат за символическую советскую цену. Начинала звучать с магнитофонной плёнки Пугачёва, и замечали мы извечную примету всех ресторанов, что были когда-то, – чеканку с круглогрудыми девами.

И рука тянулась к реликтовому портвейну «Три топора» за номером 777.

По ночам в одном из храмов шли последние дискотеки – здания собирались возвратить Церкви. А тогда жаркой ночью пригожие девки толпились перед входом в разорённый храм. Все они были, как в униформу, одеты в вечерние платья с блёстками. Выгодным кавалером был рабочий с трубопровода. Неподалёку была газокомпрессорная станция, дававшая, в отличие от летнего приработка, стабильный доход работникам.

Уйдёт по реке теплоход, погрузится на паром Паромсона автомобилист, уедет человек, а предприимчивый город останется. И кажется, что под гладью воды, где есть ещё след от домов и церквей, живёт другой город. Забулькает вода, поднимется мышкинский Китеж, знай себе катай в кулаке рубли, как мальчик Нильс в ожидании шальных покупок.

С другой частью Севера, настоящей его частью, я познакомился давно, когда плыл по его долгой воде вместе с давним своим другом. Наш офицерский отпуск длился сорок пять суток – «не считая дороги», как милостиво прибавляли уставы. Мы купили брезентовую байдарку с резиновым днищем. Лодочка наша была старая, трухлявая, заплатанная и напоминала только что поднятый со дна авианосец.

Друг мой начал её клеить, и вот мы купили билеты до Череповца.

Нужно было ехать до Белозера, начального пункта нашего путешествия, на автобусе.

Ожидая грязный междугородний ЛАЗ, такой же, что вёз меня теперь по Среднему Северу, я пошёл прогуляться по Череповцу. Было видно, что здесь тесно от заводов. Гарь, запах выделанного железа и химии неслась над водой.

Я ходил и думал о том, что вот в этом городе отбывал ссылку брат моего деда. Но я не знал точного места, где он жил в этом изгнании – сначала вынужденном, а потом добровольном. Целые моря воды утекли с тех пор, разлилось и Рыбинское водохранилище, на берегу которого я стоял.

Автобус тяжело вздохнул и вывалил нас на пыльную улицу. Поднатужившись, мы вытащили рюкзаки из ещё более, чем улица, пыльного багажного ящика. Тележка с лодочкой поскрипывала по грязным улицам Белозерска.

Город был чуть не древнейший на Севере. При этом он кочевал с одного озёрного берега на другой, перемещался в сторону. На Каменном мосту через сухой, с нежно-зелёной травой ров у Покровского собора висели белые простыни со старинными буквицами – там была какая-то путаница с поздравлениями с неровной годовщиной основания, с датой, уходившей в Новый Завет. Мимо по улице бежала блохастая собака и чесалась на бегу.

Было пусто, шумел ветер.

Уединённость сохранила культуру, и теперь она кажется необычной по сравнению с духом Смоленщины или Московии.

Много лет спустя я чуть не остался ночью на острове, что отделяет канал от Белого озера. Шлюзовой мост отвели, и если бы не добрые рыбаки, то жечь бы мне костры до рассвета. А тогда мы отшвартовались и тихо пошли древним судоходным каналом на восток и юг.

Особый, щемящий тон был в нашем путешествии, мы наверняка знали, что эти места предназначены для начала разворота северных рек на южные хлопковые поля. Именно здесь что-то должно было повернуться в природе, и никаких сомнений в неотвратимости преобразований у нас не было. Вряд ли осознанная скорбь об этом присутствовала у нас на сердце, но вспоминали мы об этом часто. Мы будто прощались с Шексной, с её рукотворными морями, уже подтопившими свои берега.

Наша лодка вплывала в наполненную водой церковь. С потолка срывались тяжёлые капли, а стены щетинились арматурой. Закат освещал внутренности храма, но они пугали нас. Мы торопились выбраться оттуда, чтобы стать на ночлег.