Свидетель полностью

Поскольку лагерь был маленький, то на тысячу или полторы русских зека наверняка пришёлся один узбек и один туркмен. Я представлял себе, с каким ужасом смотрят эти двое на северодвинский горизонт верхней перми, вовсе не зная этих слов и, может быть, никогда их так в жизни и не услышав. Потом, правда, к ним прибавился ещё двадцать один человек неизвестных заграничных национальностей. И всех куда-то унесло, как табачный дым, как холодную воду Сухоны, как и всех нас унесёт когда-нибудь.

Или вот Великий Устюг, что теперь объявлен вотчиной Деда Мороза. Не знаю уж, что теперь там творится зимой, как там камлают во имя старца с посохом и его внучки, но изразцовые птицы всё так же, как и сотни лет назад, клюют своё зерно на стенах церквей. Там встречался Юг с Сухоной, превращаясь в Северную Двину. А духовности я там не нашёл и только пил утомительный портвейн с рабочими судоремонтного завода, в общежитии которого жил. Завод медленно разрушался, и остовы буксиров, стоявших во дворе, напоминали стаю «Летучих голландцев» – особенно на закате.

Иногда прямо через завод проезжали грузовики на переправу и в наше окно бил чёрный дизельный выхлоп.

Много было странных городов в этих краях – чем севернее, тем было в них больше серебряного и серого цвета, который, как известно, цвет времени и брёвен, а чем южнее, тем были они белее, как торговые ряды Галича и Солигалича.

Начался проливной дождь, и я уехал на запад, в сторону Лядин. В Лядинах стояли колокольня и две церкви. Вход в одну из них был укрыт огромным козырьком, спадающим до самой земли. Про этот козырёк написано во всех архитектурных справочниках, а сидела на нём блохастая лопоухая собака.

Я не думал о цели пути, а просто смотрел на серебряное дерево церковных стен. Дерево от времени теряет свой цвет, становясь из жёлтого чёрным, а потом – серебряным.

За крыльцом обнаружился ещё один автобус, повёзший меня дальше, до границы областей. Я вылез из него вслед за своими спутниками и увидел синий дорожный указатель. На указателе значилось: «Пудож-95».

В те дни я боялся оставаться один, со страхом представляя себе ночную тоску, которая подступит ко мне, когда все бытовые дела будут переделаны, а ночлег мой – обустроен. Я боялся этой внезапной тоски, которая сжимает вдруг сердце, и хочется бежать куда-то, бежать, бежать без оглядки.

Оттого разговорился я со случайными капроновыми попутчиками. Мы познакомились, и они предложили ехать вместе. Есть такой тип парных путешественников, когда мужчине за сорок, а спутница сравнительно юна. Были они из Киева, и тогда я впервые увидел настоящих украинских националистов.

Они подбегали к церквям, быстро фотографировались и бежали дальше. И вот они, пританцовывая, сверкая белыми высокими кроссовками, двинулись по накатанной дороге. А я отошёл за куст, вынул из кармана рюкзака портянки, торопливо намотал их, натянул государственно-геологические сапоги и кинулся нагонять два ярких пятна на дороге.

К шести часам лес нахмурился, начался дождь, сначала изредка прыскавший в лицо, а потом зарядивший ровно и надолго.

Мы поставили палатки и принялись варить сушёное мясо. Был такой странный советский продукт – сублимированное мясо, что продавалось в серебряных пакетиках. Черноволосый украинец сидел у костра и ругал советскую власть. А тогда как раз власть эта была крепка, да и я им был человек незнакомый. И я впервые столкнулся с национальной нелюбовью – нет, видал я уже тогда армянские разговоры об азербайджанцах и наоборот, видал и мотивированный антисемитизм, но тут не любили меня и честно говорили, что я из племени мучителей и оккупантов. Вслед изумлённому Ростову из толстовского романа я стал думать: «Как это они? Неужели это мне? Меня? Меня, кого так любят все?..»

– Это у вас народ принял бесовскую власть, – наставительно заметил мне мой попутчик. – А мою Украйну пришлось истоптать, а потом заморить, чтобы воцариться над нею.

Я остерёгся отвечать и просто слушал. Наконец его подруга негромко запела: «Ты стрелял из скорострила, я набои подавала». Пела она красиво, потому что, когда девушки поют о войне, всегда выходит более красиво, чем на самом деле.

Так я сидел у костра, на том месте, где жгли хворост близ Белозерска черкесы, литовцы и русские воры пана Песоцкого. В России холодные ночи, а на Севере – особенно. Пётр отрёкся на юге, где тепло, – в России счёт к холодным ночам и отречениям выглядит совсем иначе. Но пан Песоцкий давно утонул в Белоозере.

Мы мокли под дождём – мои спутники в замше и польской синтетике, а я – в старом бушлате.

Наутро мы снова отправились в путь, и вновь стал накрапывать дождь, он сочился сквозь прорехи в небе и окутывал меня хмурой водяной взвесью. Хмурый цвет и хмурый запах был у этой дороги. Хмуро шумел ветер в елях. Хорошего пути хватило ещё на пятнадцать минут ходьбы, а дальше на обочине возник географический щит.

За ним дорога обрывалась в болото. Делать было нечего. Нужно было идти.

Поскальзываясь по грязи, кувыркаясь по ней, мы пробирались на запад.