Свидетель полностью

У переводчика Сергеева в книге «Альбом для марок» есть действительно страшная история про то, как его дед работал в Гохране ювелиром. Он выколупывал драгоценности из дворянских украшений, и как-то ему принесли погнутую диадему с налипшими волосами и кровью. Сергеев мне не всегда нравился, но я всё был готов отдать за одно его описание: «За бутылку, с нами же и распитую, сторож пустил нас в двадцатиглавую Преображенскую церковь. Пили мы натощак, и фигуры в иконостасе зашевелились».

И вот я лежал рядом с большой деревянной церковью, пока мальчик Петя ходил за матерью, а она – за ключом.

В церкви жужжали забытые мухи. Пахло берёзовыми листьями, горячими и ссохшимися.

Иконостас был пуст, и сквозь его арки были видны брёвна. Шевелиться было некому.

Я молился в этой церкви, чтобы отвяли от меня беды и страхи.

На другом старом погосте, в окружении десяти могил, вдруг обнаружил новую часовню. Часовня та была срублена одним московским писателем, жившим в прошлом году на Озере.

Часовня была украшена резьбой, а в крышу её врублена головка-шишечка.

Я отпер дверь и помолился вслух. Потом вышел, перекрестился и сел на скамеечку. Стал думать.

Вокруг меня ползали муравьи, хлопотали, перебегали по серому мягкому ягельнику. Бесконечное движение муравьёв окружало меня. Наконец спустился к озеру и разговорился с косцами, приехавшими из дальней деревни.

Их было четверо – одна семья – старик, его жена и двое сыновей, один мне ровесник, другому лет одиннадцать.

Старик-карел бормотал:

– У нас нарот хороший, хороший, да… А там, в Архангельск-от области, – нет. Попросишь напиться – проходи, скажут, хозяйна дома нету… Вот как… А у нас нарот хороший…

Попил, именно попил, а не поел, я с ними ухи, сделанной для экономии времени из сушёной рыбы, и мы разошлись навсегда.

В одной из изб на полуострове, впадавшем в озеро, жил тот самый писатель. Весь день у воды маячила его фигура, а к вечеру я увидел, как он собирал грибы.

Писатель ходил по лесу с большим ножиком, а рядом кругами бегал его сын. Сын указывал отцу на гриб, торчащий изо мха, и тогда писатель начинал размышлять, оставить ли такую красоту или всё же срезать.

Мой путь лежал мимо него – обратно в Архангельскую область.

Стены соснового леса здесь были изрезаны бороздками, парадоксально называвшимися «ёлочкой», а в остром её углу воткнуты жестяные конуса, куда стекала терпкая смола. Сбором смолы занимались «химики». Химиками в моей стране звались поселенцы, часто подневольные. Им выделялись участки леса, предназначенные к вырубке, и химики проживали там в охотничьих избушках, зарабатывая по пятьсот рублей за сезон – деньги немалые по тем временам.

Я не видел, впрочем, ни одного из них, что немедленно не пропил бы эти деньги.

Говорят, что этот вид деятельности перевёлся, но тут уж ничего не скажу – подробности мне неведомы.

А тогда я шёл с удочкой на плече по сосновому лесу, изрезанному ёлочкой.

Как-то я очутился на пыльной придорожной траве.

В двух метрах от меня гремело полуденное шоссе. Но вот подошла попутка – и снова начали мелькать названия: Новое Село-Быково-Васютники-Санники…

Подпрыгивая на ухабах, мы мчались по дороге. Гусев вёз меня к себе в деревню. Казалось, эта гонка будет длиться вечно, но вот друг мой спрыгнул с подножки и уверенно отправился к крайней избе.

Изба была маленькая, покосившаяся, два окна и подклеток, наполовину вросшая в землю.

Заскрипели воротца, и нашим взорам предстало полутёмное пространство, в центре которого сидела Баба-яга. Она, не обращая внимания на нас, ковырялась в миске, стоявшей перед ней.

– Поддубешечка, поддубешечка, – говорила старуха, накалывая на вилку грибочек, но вдруг замирала и, задумчиво рассматривая его, произносила:

– А может, козлёночек… Нет, всё-таки поддубешечка…

Над Бабой-ягой висели веники, хомуты и дуги от умерших лошадей. Сильно пахло деревом и солнцем.

Над подклетком был сеновал, и солнце не давало нам долго спать, пробиваясь веером через дырявую крышу. Я лежал на куче соломы, и каждое движение старушки, переливающей воду внизу, отдавалось в брёвнах лёгким дрожанием.

А Гусев уже пел во дворе, растираясь полотенцем:

– Поедемте к леснику за нарядом, за наря-а-а-адом на строевой лес…

Мы меняли нижние венцы, вдыхая одуряющий запах земли, травы и свежей щепы. Мой друг виртуозно работал топором, и в такт взмахам на его длинной спине поднимались и опадали груды мускулов. «Он всё умеет, всё», – спокойно думал я, ибо какая зависть может быть к такому человеку.

Мы ужинали в жёлтом свете электрической лампы, разглядывая клеёнку на стене. Изображены на клеёнке были: заяц в тирольской шляпе, утята в кедах и лягушка с привязанной к голове короной.

– Связи нет, транспорта нет, еды нет… Войну кто с кем начнёт – не узнаешь. Хорошо! – говорил хозяин.

По вечерам деревенская молодёжь прогуливалась по шоссе, соединявшему деревни. Фары проходящих машин выхватывали гуляющих из темноты, и пары теснее прижимались друг к другу.