Свидетель полностью

Но я возвращался к Ане, и по мере приближения к дому слова «личный состав», «взвод» и «дивизия» испарялись из моего лексикона. Только старики могут вспоминать о войне как о лучшем в прожитой жизни. Не мне глумиться над ними, людьми одной со мной крови, и всё же мой путь иной. Нужно жить, а не умирать, а жить войной нельзя.

Я возвращался домой.

Однажды мне пришёл факс от Иткина. Работа снова отрывала меня от Анны, которая сама уехала по каким-то делам в Испанию. Хотя я тут же захотел сам отправить в Испанию факс и написать на листе просто «Ich liebe dich. Состоятельный крот». Она говорила: «Когда ты идёшь по улице и поводишь носом, ты похож на состоятельного крота». И мне это нравилось. И что похож на состоятельного крота, и то, что она это говорила.

Но я сразу не вспомнил, как по-английски будет «состоятельный», именно «состоятельный», а не «богатый». Ведь это совсем не одно и то же. И по-французски я этого не помнил. Помнил только по-немецки. А про крота знал на разных языках, и очень мне нравилось, что «черепаха» по-немецки звучит как «жаба со щитом», «бронированная жаба», хотя с кротом мне нравилось бы больше.

И вот Иткин просил встретить какого-то командированного, проезжающего из Австрии в Мюнхен, и довезти его до Берлина.

Я ненавидел командированных и туристов, которые табуном бегут по немецким магазинам, с дробным топотом окружают прилавки распродаж, а вот, кстати, и распродажа, две недели сниженных цен, и потянулись сюда желающие купить европейское барахло подешевле. Они были людьми из анекдотов: одни – сорящие деньгами, подобно арабским шейхам, другие – отключающие своими кипятильниками свет в целых кварталах. Не было у меня никаких прав раздражаться на этих людей, сам я, как халявщик, паразитируя на знании языков, сидел в центре Европы и ходил в эти магазины за всякой дребеденью. И всё же я представлял, как придётся мне показывать командированному человеку магазины, в которых стесняются покупать что-либо даже турки-гастарбайтеры. Я представлял себе даже его облик – немолодого затюканного дядьки, которому жена вырезала из картона свой след, чтобы он совал его в иностранные ботинки, примеряя. Командированный человек с ногой своей жены в кармане. Такой дядька мне даже понравился, вызвал в глубине моей души безотчётно-дружеские чувства.

Может, он почти старик, конечно, не такой старик, которого я оставил в Москве, но уже не просто немолодой, а старый человек, которого зачем-то курирует наша фирма. И тогда я буду ходить с этим стариком, наверняка воевавшим, по той земле, до которой он не доехал на танке. Вряд ли, впрочем, он будет танкистом, скорее он окажется миномётчиком, как тот безвестный старик, с которым я познакомился в Крыму давным-давно. Главное, он будет один и не с кем ему будет перекрикиваться о размерах лифчиков, не будет он бежать, сметая на пути покупателей, к соотечественникам. Я переведу ему каждую вывеску.

А командированный оказался сухощавым украинским парнем, не знавшим ни слова по-немецки. Не моё дело было спрашивать, кто он и что ему нужно в Берлине. Уже одно было хорошо: что он не был похож на обычного командированного и не интересовался магазинами.

Впрочем, мы разговорились, когда он попросил проявить обычную фотоплёнку «кодак» – объясниться с девушкой в магазине он не мог. Из случайных слов, оговорок я понял, что маршрут его был иным – и начинался он на той земле, где теперь воюют. И ещё я понял, что профессией худощавого была именно война.

Получив плёнку и фото, он задумчиво просмотрел её, перетасовал фотографии и вместе с частью уже отпечатанных где-то снимков попросил отправить их во Львов. Видимо, он ехал куда-то ещё и из благоразумия не хотел их забирать с собой. На них был берег моря, худощавый человек, только что вылезший из воды, он же на фоне каких-то построек, на вершине какой-то горы и рядом с белым джипом. Это были обычные фотографии, которые во множестве производят на свет аппараты всех туристов и командированных, так же неотличимые одна от другой, как канувшие в Лету фотографии у знамени части отличников боевой и политической подготовки.

Зато на других снимках украинец был с автоматом, и, хотя я увидел знакомый рожок-магазин, я понял, что это румынский автомат Калашникова, он был с двумя ручками – спереди и сзади рожка, а рядом стояли люди с другим оружием, один даже с гранатомётом. Но на вывеске булочной за ними была знакомая кириллица.

Всё перепуталось в мире, и я, потеряв чутьё на своих и чужих, никак не мог понять, за кого воевал этот фальшивый командированный.