Свидетель полностью

Дёрнувшись, как от удара, женщина остановилась и повернулась ко мне.

Мы медленно сходились, будто виделись только утром, будто давно жили вместе и вот разошлись на службу – я на свою, и она на свою, и вот случайно встретились в городе, чтобы снова разойтись и сойтись вечером – уже за ужином.

Мы сошлись, как дуэлянты, раздумавшие стрелять, и я взял её за руку. Всё было просто, без удивления, будто договорились здесь встретиться, – и это было самое удивительное. Мы нашли друг друга, но, что главнее, мы решили, что мы нужны друг другу. Это решение отняло все силы, и на патетику сил не осталось.

Это было начало нового времени, потому что всё полетело кувырком, и, если бы не работа Анны, я не появлялся бы на службе совсем.

Я узнавал её понемногу, видимо, из-за того, что мне было не важно её прошлое, – я узнавал её судьбу фольксдойч, неудачное замужество – или удачное для меня тем, что оно закончилось, то, как она живёт и с чем встаёт по утрам. Эпизоды её жизни получали своё объяснение, вставали каждый на своё место, точно и понятно, как затвор в затворной раме при сборке автомата.

Её жизнь теряла то, что я в ней домыслил.

Я узнавал её распорядок дня, прислушивался к нему, как прислушиваются к чужому дыханию. Сначала я двадцать минут путешествовал из своего пригорода, да что там, просто маленького городка, расположенного рядом с её городом. Потом я ехал в центр, чтобы встретиться с ней.

Но уже на третий день это нам надоело, и я переехал к ней. Теперь я заявлялся в свою контору только для того, чтобы просмотреть почту. Впрочем, от меня ничего и не требовалось.

За день мы проживали по нескольку жизней – настроение менялось, менялись взгляды, менялось отношение к этим взглядам, каждую минуту что-то менялось – движением губ, собранными морщинками около глаз, прядью, вдруг упавшей на лоб.

По воскресеньям мы ездили в пригородный лесок и бродили там по бесснежным полянам, залитым солнцем.

Однажды я просто лёг на сухую листву, перемешанную с жёлтой хвоей, а она присела на меня, как на брёвнышко. Прибежал какой-то странный жучок, суча своими хваталами и жвалами.

– Хочешь, я пересяду на пенёк? – спросила она.

Я не ответил и спокойно смотрел на её лицо, освещённое солнцем. Оно было обращено к стене ёлок, и вот она произнесла:

– Наверное, это и есть счастье.

Счастье было необъяснимым, зачем мы ждали друг друга, зачем мы были нужны – один другому, и как нам удалось дождаться – всё было непонятным.

Мы жили в этой стране одни, и не было ничего – ни политики, ни обид, ни зла.

И всё же и мне, и ей приходилось работать. Мне, например, нужно было съездить в Кёльн.

Однако я откладывал эту поездку.

Надо было переделать в Кёльне дела, переложить очередные бумажки с одного стола на другой, но я объяснял своё безделье разливом воды и никуда не ехал.

В лучшем случае, когда Аня была занята, я сидел в офисе, читая немецкие газеты и вспоминая друзей, оставшихся дома.

Кстати, не все мои прежние друзья исчезли из новой, зарубежной жизни.

Мне позвонил Гусев. Позвонил на службу, почувствовав своим звериным нюхом, когда я могу там находиться. Когда я узнал его голос в телефонной трубке, то очень удивился. Такой звонок раньше был ему не по карману. Может, Гусев разбогател? Но про свои занятия Гусев не сообщил ничего, а уже рассказывал историю про Московский метрополитен.

Война в России всё же шла, и все боялись терактов.

Поэтому в последние дни того года он увидел патруль в метро и решил рассказать мне об этом.

– Обычно это были один или двое солдат-мальчишек, – рассказывал мой приятель. – Эти ребята ходили по вагонам и смотрели, чтобы никто из пассажиров не забыл сумку. Боялись бомбы в этой нарочно забытой сумке. Такого не случилось, но рассказывали, например, про одного человека, который оставил пакет с едой на сиденье вагона, с тем чтобы сделать несколько шагов и посмотреть на стене схему метрополитена. В этот момент какой-то старичок с криком «Я спасу вас!» выкинул пакет в щель окна.

Отвлёкшись от войны, Гусев принялся описывать своё новое жильё.

Я сидел на офисном столе, затейливом, как абстракционистская скульптура, и представлял, как мой давний знакомец лежит на своей кровати посередине пустой комнаты. Дом был выселен.

Телефон в этом доме по ошибке не отключили, и вот он связывал нас – даром.

Итак, война шла.

И я, и он видели через смотровую щель телевизора сорванные взрывом боекомплекта танковые башни, как половинки яиц, валяющиеся на улицах Грозного.

С усилием я возвращался к телефонному разговору.

Потом мы заговорили об общих знакомых, и чувствовалось, что нас занимает одно и то же.

Убитые всем были на руку. На них делали деньги и политические карьеры, это было неизбывно, неотвратимо, как восходы и закаты, и что с этим делать, никто не знал.

А потом мёртвых забудут, потому что в другом месте убьют кого-нибудь ещё или просто повысят цены на бензин или сливочное масло – и этим люди возмутятся больше всего.

Вот в чём дело.