Миноносец, который, якобы, оставался на месте действия до утра, стал «отвлекалкой», за которую Рожественский благодарно и от всей души ухватился. Нетрудно было показать, что все русские торпедные корабли были уже у берегов Франции, когда данный миноносец топтался почему-то на Доггер-Банке, и если это был не русский миноносец, то он мог быть только японским.
Ныне же, по прошествии стольких лет, мир поумнел достаточно, чтобы постичь искусство газетного репортера вставить в уста свидетеля слова, которые хочет услышать его издатель, и теперь кажется предельно ясным, что тот таинственный миноносец был лишь газетной уткой.
Ничего лучшего нельзя было придумать, чтобы заставить вскипеть чувство патриотического негодования англичан, чем история о корабле русской «Эскадры Бешенной Собаки», который отказался спасти тонущих британцев (которые фактически несколькими часами раньше были взяты на борт их товарищами рыбаками).
После оказываемого на него длительного давления русское правительство согласилось на создание в Париже Международной комиссии по расследованию обстоятельств инцидента и определения вины сторон. Петербург с самого начала предложил заплатить компенсацию, но Британия помимо того потребовала, чтобы были наказаны русские офицеры, ответственные за открытие огня. Некоторые офицеры 2-й эскадры были отправлены домой как свидетели. (Никого, кстати, не уволили с «Орла», так как там не нашлось ни одного, кто видел бы миноносцы своими глазами.) В число свидетелей был включен и капитан Кладо.
Включение Кладо его бывшие коллеги объясняли позднее как желанием адмирала от него избавиться, так и нежеланием самого Кладо рисковать своей шкурой на Дальнем Востоке. Поскольку дальнейшие газетные статьи Кладо играли определенную роль в решении отправить эскадру Небогатова на подкрепление Рожественскому, и, поскольку его писания влияли на последующих авторов, здесь стоит упомянуть, что Роджер Кейес (позднее адмирал Кейес), участвовавший с другими британскими офицерами в комиссии, вынес заключение, что Кладо — шарлатан. Очевидно, Кейес вывел это заключение, беседуя с русскими свидетелями, коллегами Кладо по комиссии. А может быть, это была уверенность, с которой он заявил на комиссии, что он «никак не мог принять «Аврору» за японский миноносец!» (по сведениям Кейеса, во время всего инцидента Кладо просидел в своей каюте). Другая возможность, которой пренебрегали критики и комментаторы: Кладо был выбран на эту роль, потому что он в высшей степени подходил для нее. Он служил во французском флоте, обладал даром все логически истолковывать и был напичкан техническими знаниями. Возможно, та неприязнь, с которой относились к нему коллеги по комиссии, объяснялась некоторыми статьями, появившимися в парижской прессе, в которых угадывалась вызывавшая неловкость слишком большая осведомленность в личной жизни русских делегатов; словом, ему ставили в вину, что он слишком много болтал с газетчиками в ходе поездки из Петербурга в Париж.
Русскими представителями в комиссии должны были быть один известный профессор права и адмирал Казнаков. Однако профессор отказался: он хотел сохранить свою репутацию и не желал запятнать свое имя в деле, в котором он «не верил ни одному слову из прекрасной сказки Рожественского». Себе на замену он выбрал своего ученика Таубе, и именно из его позднейших мемуаров, напечатанных за границей в 1920-х годах, почерпнута значительная часть информации.
