В этот момент обилие снарядов, направленных в нас, привело меня к заключению, что по нам стреляют наши же броненосцы, а потому стрельба была прекращена. Чтобы показать, что стреляют по нам, принимая «Аврору» за неприятеля, я приказал замигать нашей отличительной бело-красной сигнализацией, и, кажется, очень скоро стрельба прекратилась.
В это время мне донесли, что во время боя был тяжело ранен наш священник отец Анастасий и более легко — комендор Григорий Шатило. Попавшие на вверенный мне крейсер снаряды были следующие: 1-й снаряд — 47 мм пробил наружный борт с правой стороны и пролетел сквозь каюту судового священника. 2-й снаряд — 75 мм попал в ту же каюту священника. 3-й снаряд 75 мм пробил коечную сетку левого борта. 4-й снаряд 75 мм пробил переднюю дымовую трубу. 5-й снаряд неизвестно какого калибра разорвался у правого борта на баке, осколками этого снаряда ранен легко в ногу комендор, затем перебит брам-штаг, и найдено две-три ссадины в различных местах полубака, поврежден перлинь, разбито несколько стекол и стекло у фонаря Манжена.
Тяжело раненный 9 октября иеромонах отец Анастасий является членом братии небогатого Ростовского Борисоглебского монастыря, Ярославской епархии, в котором проживают всего 30 монахов. С полной потерей одной руки и поранением ноги, он лишен возможности зарабатывать себе пропитание, поэтому я, чтобы не поставить его в тяжелое условие сделаться обузой материально бедным братьям своего монастыря, прошу особого ходатайства Вашего Превосходительства о назначении ему пенсии для обеспечения его дальнейшего существования».
Адмирал Рожественский с его штабом, хотя, конечно, и сожалели о случившемся, очевидно, мало задумывались о его серьезности или о том мировом скандале, который возникнет вокруг него. Вторая эскадра не имела надежного средства связи с Петербургом, кроме наземного телеграфа, к тому же адмирал не считал происшедшее делом достаточно серьезным, чтобы специально для этого отправлять корабль с депешей в ближайший порт. Поэтому рапорт адмирала дошел до столицы не ранее, чем через пять-шесть дней. Эта задержка поставила русское правительство в страшно неуклюжее, даже дурацкое положение: ведь как только гулльские шаланды добрались домой, инцидент стал международным кризисом, а Петербург, чтобы выработать на все это свою дипломатическую реакцию, располагал все той же английской информацией.
Владельцы пострадавших траулеров выказали совершенно необычную солидарность и сострадание к своим рыбакам, а многие влиятельные британцы даже рассматривали инцидент как удачный предлог, чтоб объявить России войну. Большинство газет в последующие дни буквально лезли из кожи вон, чтобы заклеймить и опорочить событие на Доггер-Банке, тем более что как раз в это время британцы отмечали 99-летнюю годовщину Трафальгарской битвы.
