— Он Марде в овес какой-то дряни подсыпал, тут уж ни к бабке, ни к дедке не ходи! Я на нее еще при жизни отца первый раз села, три с лишним года назад, и послушней лошади в целом свете не было! Я на ней барьеры брала! А тут выехали погулять — дядя и я с Танраем… насилу упросила этого мерзавца… как только до Заячьей балки доехали, так Марда и понесла. Да и то мне полбеды, я ведь привязанная, это ж не дикого жеребца укрощать, чтоб по земле катался с всадником или на дыбы вставал! Я бы и сама как-нибудь потихоньку да помаленьку, зря меня, что ли, отец учил? А этот сукина кота сын Танраю командует: «Спасай госпожу!» Я кричу: «Танрай, ни с места, я сама», — да уж понимаю, что не послушает. Марда же еще пуще испугалась, ломанулась без дороги сквозь дубняк, я к самой гриве прижалась, чтоб веткой в лоб не схлопотать… Танрай на поводьях повис, я ору, а Марда шар-рах через бурелом, да Танрая с размаху животом на острый сук. — Нисада закусила губу. — Я как кишки его увидела, так в обморок и грохнулась, что дальше было — просто не знаю… Очнулась уже на лужайке возле дома, вокруг меня слуги хоровод выплясывают, маменька рыдает, сестрица стоит белая, как бумага. А дядя им: «Я говорил!» Сказал, что Марде пришлось арбалетный болт между глаз загнать, а я же вижу, что врет, врет в глаза — если бы он ее скопытил на полном скаку, я бы точно жива не осталась! И причитают на два голоса с маменькой, что больше ни под каким видом не позволят мне на лошадь сесть, им, видите ли, моя жизнь дорога! А мне теперь так и так не сесть — Марды нет, да и Танрай вряд ли выживет… дядюшка мой траханый его же подставил откровенно! Только для того, чтобы меня в замке запереть насовсем — на костылях я дальше парка не уйду. Да и не по всякой нашей лестнице можно на костылях, а на руках снести больше некому, ни отца, ни братьев, ни Танрая! Не Гислен же, женишок сестрицын, меня таскать будет — этому дохляку кошку не поднять, не то что меня!
Нисада судорожным движением сдернула маску, и друзья увидели темные круги, залегшие под ее нездорово блестящими глазами. Берри подошел, встал с другой стороны кресла и прижал голову девушки к своему камзолу.
— В общем, влили они в меня маковый отвар да в кровать уложили, — закончила свой рассказ Нисада. — Говорят, дай-то Единый мне оправиться от потрясения к помолвке Калларды… Вот и оказалась в Замке на четыре часа раньше вас.
— Помолвка по-прежнему через три дня? — спросила Тай, тихонько гладя подругу по плечу.
— А кто ее перенесет? Не дядя же. И не мать, она против него слова никогда не вымолвит. А Лар… она же еще совсем ребенок, она до смерти замуж идти боится, да только дядюшка наш класть на это хотел.
— Действительно сукина кота сын. А свадьба когда?
— Сразу же после того, как Лар достигнет брачного возраста, то есть закровоточит во второй раз. Слава небесам, она пока даже в первый раз этого не делала, хоть ей и четырнадцать через три дня.
— А почему во второй? — недоуменно спросил Берри.
— Потому что моя маменька — хоть на это ее хватило! — сумела внушить своему паскудному братцу, что первый раз у женщины еще ничего не значит. У меня самой первый раз был в середине октября, где-то за полмесяца до тринадцатилетия, а второй — только в самом конце мая.
— Значит, в твоем распоряжении еще около полугода, — уточнила Тай.
— А что я смогу за эти полгода, сидя в комнате? Этот родственничек наш долбаный то и дело приговаривает — мол, делает он все это только ради защиты трех беспомощных женщин. Мол, не отнимись у меня ноги в раннем детстве, он не пожелал бы княжеству лучшей госпожи, а так я не то что правящей княгиней — женой князя быть не могу… — Нисаду аж передернуло. — Да ходи я днем, как в Замке — этих Веннановских отродий в доме моего отца и духу бы не было! Ни дядюшки, ни сыночка его недоделанного, за которого не то что Лар — никакая девушка в здравом уме не пойдет! Уж я бы им живенько показала, где у них чего! А так… разве что ты, Тай, из своего монастыря удерешь да отравишь их втихую.
И снова Тай ничего не ответила. Однако не будь Берри так поглощен утешением Нисады, он понял бы, что их предводительница что-то напряженно обдумывает.
В таком напряженном молчании прошло минут двадцать. Наконец Нисада потянулась, слезла с кресла и снова пристроила на лицо черную полумаску.
— Знаешь что, Берри… давай никуда сегодня не пойдем, а? Посидим в убежище, любовью позанимаемся, о всяких разностях поболтаем… Тебе ведь сегодня не надо работать на Элори, я права?
— Уже не надо, — кивнул тот. — Зеркала я восстановил, как мог, а большего ему не сделает никто — по крайней мере, из тех, кто остался сейчас.
— Вот и славно. Не тянет меня сегодня танцевать, да и ногу я ушибла, от Элори удирая.
— Как скажешь, так и будет. — Берри коснулся губами руки Нисады, тонкой полоски жемчужной кожи между кружевной перчаткой и рукавом пунцового платьица.
