— Уверена, — бросила она, стараясь не обращать внимания на то, как дрожит ее голос. — Идем же в круг, — она потянула его за руку и прибавила: — И впредь не смей дразниться!
Да что же это такое — снова попадание в проклятый классический размер, и снова совершенно случайно! Что это с ней сегодня происходит? Она и смотрела-то эти пьесы всего два или три раза в жизни, отлучаясь из монастыря в город!
— Спаси и сохрани — дразнить тебя! — он уже откровенно смеялся, но смех этот был не обидным, а немыслимо радостным, словно искрящимся в уголках губ. Одной рукой чуть приобняв девушку за плечи, другой он обвел зал с парами, выстроившимися друг за другом для «ручейка». — Вот их дразнить намного интересней!
— О да! Они назвали танцем то, что у нас зовется строевою подготовкой! — втянувшись в игру, эту фразу она уже сознательно попыталась затолкать в размер. Вышло не идеально, но, в общем, приемлемо — особенно для человека, никогда не писавшего стихов и даже на сон грядущий вместо сборника трогательных баллад листающего трактаты по алхимии.
По его лицу снова пробежала тень изумления. Теперь, казалось, настала его очередь гадать, кто такая эта девушка в черных кружевах, сквозь которые призывно мерцает обнаженное тело. Многие ли в этом зале способны так достойно ответить на его откровенную попытку сбить с толку собеседника?
— Что ж, в круг! — теперь уже он потянул ее за руку. — И помешаем их параду!
Впоследствии ей понадобилось несколько дней, чтобы наедине с собой, чистя ягоды шиповника от жестких волосков или снимая с куста спелые орехи, разложить в голове по полочкам все, что случилось в эти несколько сверкающих часов. Держась за руки, словно двое проказливых детей, они носились по залу и издевались над гостями Элори, как хотели. Вот они встают в общий «ручеек»… и вдруг резко присаживаются на пути у пары, пробегающей под сводом рук, так что той приходится перешагивать через внезапно образовавшуюся преграду. Вот он поднимает ее над головой на вытянутых руках — откуда столько силы в этом гибком, изящном, почти мальчишеском теле, ни на миг не способном остаться в покое? Или это она сама ничего не весит, ибо готова летать от счастья? Вот она почти в ужасе хватается за платье на груди, откуда бесследно исчезла шнуровка, и кружева распахнулись, почти обнажив левую грудь. «Этот?» — спрашивает он и, смеясь одними глазами, извлекает шнурок из рукава. Подобрал или сам выдернул в пылу танца? А впрочем, какое это имеет значение?!
Вот его губы осторожно, словно не смея, касаются ее шеи; вот его руки скользят вдоль ее тела, невесомо оглаживая талию и бедра; вот он замирает перед ней на коленях, приобняв за ноги и прижимаясь лицом к черным кружевам…
Как бы ни пытался он притворяться обычным человеком, его выдавала пластика — такой изумительной отшлифованности в каждом жесте, такого неподдельного изящества не бывает у простых смертных, разве что после долгих лет упорных тренировок… И было еще что-то, чего она поначалу не понимала, но когда поняла — восхитилась. А именно — ни одно из его откровенно чувственных движений не было призвано до срока возбудить в ней желание, поскорее увлечь ее прочь из зала в одну из комнат для двоих. Ей и раньше доводилось танцевать в столь тесном контакте с партнером, когда тела расходятся буквально на миг и снова льнут друг к другу, и она прекрасно знала, как быстро мужчина заводится от такого танца и как старательно начинает заводить женщину. Здесь же… чувственность была разлита в воздухе вокруг нее, словно облако дорогих духов, но ни одна капелька не смела проникнуть под кожу и зажечь в ней пламя. Пока не смела…
Глаза в глаза — он был лишь самую малость выше девушки, и ни ей, ни ему не хотелось отводить взгляда. Невидимая нить натянулась между этими двоими, и хотя за время танцев оба почти не говорили, лишь изредка обмениваясь такими же наигранными репликами, уложенными в размер — за них беседовали глаза. Наверное, ни разу в жизни девушка не ощущала себя пьяной от счастья в самом прямом смысле слова. Сквозь ее вуаль он не мог видеть, как счастливо она смеется, но, похоже, угадывал это и отвечал ей таким же беззвучным смехом.
В конце концов она заявила, что хочет пить, и он повел ее на смотровую галерею над залом, где во время бала обычно подавали прохладительные напитки. Но стоило им оказаться наедине на лестнице, как она торопливо обвила руками шею юноши в ало-золотом и, откинув вуаль, поцеловала его в точеные губы. Он невольно отпрянул, однако тут же ответил на поцелуй, да так, что у девушки закружилась голова.
— Спасибо тебе, — негромко произнес он, когда их губы наконец разъединились. — Ты прекрасна, я вижу это даже сквозь твою маску. И великолепно танцуешь, наверное, лучше любой в этом зале… Быть избранным тобой — большая честь для кого бы то ни было.
