Жили-были в волшебном лесу хомячки. Нет, были там и другие обитатели, но хомячки всегда стояли особняком, потому как считали, что они не такие, как все. Впрочем, другие обитатели тоже с этим не спорили. Все друг от друга отличаются чем-то. Только вот одни лишь хомячки считали, что они выше остальных, и только они всё понимают и чувствуют в полной мере. А другие — быдлообитатели, не понимают хомячков в меру скудоумия.
На самом деле хомячки действительно имели одну особенность — невероятно завышенное самомнение. Они культивировали его уже с институтов, где собирались вместе и рассуждали об убогости остальных обитателей волшебного леса. О том, что только им, хомячкам, дано видеть, как надо и кого. Нет, они не писали романов и стихов. Это ведь долго и трудно. Зато хомячки считали, что они и так талантливы. И то, что талант и особенность другие обитатели не видят, так из-за быдлости-с.
Другие обитатели снисходительно посматривали на хомячков и считали их эдакими лесными дурачками, ласково называли «защеканами», потому как своё мнение об исключительности хомячки часто за щекой прятали. А хомячки всё время пытались свою исключительность доказать: читали, гундося, чужие стихи, закатывали глазки, потому что «нитакиекакфсе». Это же очень важно — выделяться!
И работу хомячки часто искали такую, чтоб не работать. Ни на дядю, ни на лес. Ни вообще. В принципе. Они ж не быдло. Вот и становились, жамкая мягкими лапками фотоаппараты, то философами, то, на худой конец, творческими хомячками, как они себя называли. Но не было у хомячков острого орлиного взгляда, певучести соловья, медвежьей силы или грации рыси, потому всё, что делали хомячки-защеканы, получалось убогим.
И тогда они придумали такую вещь, как перформанс. И тут уже развернулись защеканы, потому как в провокациях им равных не было. Хомячки зашивали себе рты. Сношались в людных местах. Из какашек собирали пазлы, а также кричали, что это искусство для избранных. И нашлись даже среди других обитателей леса такие, которые поверили в это «искусство». Многие ведь хотят пойти по лёгкому пути. А тут чего уж легче того, чтоб гениталии свои к корням дуба прибить? Два удара молоточком — полминуты делов. А разговоров потом на весь лес на годы!
Но тут над волшебным лесом сгустились тучи. Шакалы — подлые обитатели джунглей — решили отобрать кедровые шишки и прочие вкусняшки, но медведи, руководившие этим лесом, раз за разом отбивали атаки негодяев. Шакалы поняли, что победить в честном бою не удастся, и обратили внимание на хомячков. И тоже стали говорить об их исключительности. О том, что защеканы крутые. Все, что они творят и вытворяют, — вполне в духе современности. Они, шакалы, вообще это каждый день по три раза делают! Перед завтраком, обедом и ужином!
И хомячки воспряли духом. И с новой силой заверещали о своей исключительности. И пока шакалы снаружи атаковали лес, защеканы изнутри подгрызали деревья, раскладывали во всех местах кучи говна и при малейшем случае верещали так, что заглушали трубный глас слона. А часть хомячков переехала в соседние леса, чтобы оттуда показывать гениталии и проводить прочие перформансы.
А ещё хомячки дико полюбили шакалов и стали везде поддерживать их. И верещат, что давно надо было бы сдать свой лес. Даже оправдывают геноцид и каннибализм шакалов! Но агрессивные обитатели волшебного леса — «терраны и самодуры» — не хотят устраивать перформансы!
Говорят, в волшебном лесу это длится до сих пор…
Все описываемые в сказке события являются авторским вымыслом, и в случае совпадений с реальными персонажами автор ответственности не несёт. Ну не виноват автор, что кто-то похож на плод его затуманенного температурой воображения.
Попал я летом во вторую горбольницу. В хирургию, если точнее. Палата шикарная: туалет, душ, все дела. Но причины, конечно, не самые радужные: сильные боли в животе, подозрение на аппендицит. А со мной в палате ещё два мужика. Один — помоложе, лет тридцать с хвостиком, а второму — за пятьдесят. Все, естественно, с болями. Тот, что помоложе, уже после операции, который постарше — в ожидании. И вот этот, который в ожидании, всё истории рассказывает одну за другой. Как из автомата сыплет своими рассказами. И все примерно такого содержания:
— У меня в этом же отделении кум лежал, Царствие ему Небесное, так вот, он рассказывал…
Заканчивает эту историю и начинает другую:
— Сосед мой тоже попал как-то в больницу, земля ему пухом…
А я лежу, только-только боль утихла после уколов и капельницы. Тот, что после операции, после каждой истории за шрам послеоперационный хватается. А мужик в возрасте ещё азартнее вещает:
— Брат четвероюродный, Царствие ему Небесное, как-то…
Смотрю, молодой уже тоскливо так одеяло больничное на себя тянет. Глаза подкатывает и сереет. А сосед по палате только закончил историю и тут же другую начинает:
— Кстати, в этой же больнице двоюродная тётка моей жены лежала…
— Умерла? — уточняю я.
— А то! — кивает сосед и крестится: — Царствие ей Небесное.
