– И все, мы уходим. Говорим с Аленой, пьем на кухне коньяк. Опять говорим, опять пьем и… ничего не делаем. Потому что сложно. Потому что война. Потому что не знаем, что будет завтра. Потому что сегодня я уже в «чистовой», а она там рыдает на моем диване, а ребенок в детдоме и ждет Дедушку Мороза, суку конченую. И звать его Игорек. И он – самый добрый и ласковый мальчик в группе – каждый день спрашивает у нянечек, найдут ли ему маму и папу. А я лично знаю всех зампредов и всех министров. А я мог в любой день подойти, объяснить и забрать пацана, минуя любые процедуры и любую волокиту. И был бы у Игорька дом, и была бы у него мама. И хрен тогда на того несостоявшегося отца, которого не сегодня завтра грохнут, как собаку. Но я этого не сделал по тысяче убедительных «но». И уже не сделаю. И вот я здесь. Алена без пяти минут вдова, а Игорек спрашивает, где его родители. Возможно, судьба три раза пыталась подарить мне сына. Двоих мы убили в абортарии, а от третьей попытки отвернулись в детдоме.
– Марк, я тебе не судья.
– Мне судьи не нужны, мне бы самому себя простить…
В полной темноте слышен приглушенный разговор. Голоса прерывает лязг открываемой металлической двери, и в темноту врывается чехарда вспышек ручных фонарей. Видны тени. Сквозь решетку камеры бьют всполохи автоматных очередей, раздается грохот. Лязгает железная дверь. Тени исчезают. Слышен затихающий хрип. Кромешная тьма.
И вдруг откуда-то сверху звучит слабенький голосок: «Папа! Папочка! Слышишь?! Пойдем домой».
– Что?!
– Это я, папочка. Игорек.
– Боже! Что ты тут делаешь?!
– Детдом разбомбили, я за тобой. Пойдем, папочка.
– А мама?!
– Мамочка потом придет, не волнуйся. Идем, нам пора.
– Эй, ребята… а я?!
– Дядь Яша! Подожди. Совсем чуточку осталось.
Сквозь зарешеченное окно из стеклоблоков начало проглядывать сереющее зимнее небо. На полу крошечной камеры лежало обнаженное окровавленное тело…
Декабрь 2015 – январь 2016, светлый день Рождества Христова. Луганск, ЛНР
