Услышав про школу, писатель не очень воодушевился, сказал, что у него вообще-то мало времени и он приехал только ради бабушки. Но бабушка, тетя Тоня, старая подруга бабы Раи, больно хорошо относилась к Мишке и стала умолять внука.
– Ты столько лекций читаешь! Тебе что – жалко?
– Вообще-то, – сказал Мишка, сидя у тети Тони на кухне прямо напротив писателя, – мне неловко. Тем более – денег никто не заплатит. Но у нас даже библиотеки нет. Представляете, дети растут без библиотеки! Было бы здорово, если бы они увидели настоящего живого писателя.
Писатель поправил очки и безрадостно взглянул на пестрые засаленные занавески.
– Ну хорошо, – внезапно согласился он. – Но только старшие классы.
Уговорить писателя оказалось в сто раз легче, чем директрису. Она просто села в кресло, положила свою гигантскую грудь на стол, произнесла короткое «нет» и сомкнула красные губы. Мишка принялся убеждать, как умел. Директриса была непреклонна.
– Но это известный писатель! – упирался Мишка.
– А мне плевать – у меня план. Программа и план. И что ты так усердствуешь? У тебя даже детей нет!
Мишка смутился, но не сдался.
– Слушайте, Светлана Павловна, я не хотел об этом напоминать… Но невозможно забыть, как один пьяный человек пытался украсть из магазина стиральную машину жене на Восьмое марта.
– Он же извинился! Ты правда хочешь прищучить моего мужа сейчас?
– Продавец до сих пор помнит, как из магазина чуть не вынесли стиральную машину.
– Это комедия! Стиральную машину вынести невозможно! А продавец сам виноват, что спал! – Директриса сжала зубы, поправила лямку бюстгальтера и, выпучив глаза, громко произнесла: – Ладно! Зови своего писателя!
Так в школу М. впервые за историю ее существования пришел писатель. В украшенном розовыми и золотыми гирляндами актовом зале собрались все учителя. Несмотря на высокомерный, недовольный и печальный вид, ученикам одиннадцатых классов писатель почему-то сразу понравился, и слушали они его более или менее внимательно. Он говорил много непонятного и нового, рассказывал о зарубежной литературе двадцатого века, которую преподает в университете, вел себя очень естественно, раскованно и обаятельно.
– Знаете, какой был очень важный вопрос для писателей двадцатого века? Как научиться говорить от своего имени. От себя. Мы с вами все думаем, что мы говорим от своего имени. От себя. Но ведь это не совсем так. На самом деле мы повторяем то, что кто-то уже сказал. Мы прочитали какие-то книжки, полистали какие-то журналы, посмотрели какие-то картинки, фильмы, сериалы и перенесли это на себя. И нам кажется, что это наше, а это чужое. Вот, например, фраза «Я тебя люблю».
Подростки оживились, глаза у них заблестели. Писатель продолжал:
– Когда мы кого-то любим, нам кажется, что нас переполняют неповторимые, удивительные эмоции. И мы говорим: «Я тебя люблю». Можно еще прибавить: «Как никто никого не любил». – Писатель усмехнулся. – Если нас переполняют такие интересные неповторимые эмоции, что же мы такую пошлость несем? Зачем же мы повторяем банальность, которую произносят все? Придумайте что-то свое! Говорите от своего имени! Как? Очень сложно. Почти невозможно. Когда американский писатель Джеймс Джойс создает свой текст, текст из сплошных цитат, он показывает нам, что нас как бы нет, нет никакого глубинного я, никой первоосновы, личность стерта. Простите, ребята, но вас нет. И меня нет. Никого из нас нет, потому что мы все говорим не своими словами. Это не я так говорю, это Джойс так говорит. Мы можем даже не знать о том, что мы кого-то цитируем. Просто какие-то тексты настолько прочно вошли в жизнь, их растащили на цитаты и спели какие-то попсовые звезды… И даже если вы в жизни не прочитали ни одной книжки, вы все равно будете разговаривать скрытыми и открытыми цитатами. Потому что мир – это текст.
Писателю хлопали и задавали вопросы. Один мальчик спросил, как ему удалось добиться успеха, и писатель сказал, что ему не удалось, что он вообще не верит в либеральную теорию успеха, в то, что можно добиваться и добиться. Он сказал, что всю жизнь работает, но денег так толком и не заработал, поэтому успех для него – это что-то призрачное.
Директриса была так довольна выступлением, что сама первая бросилась к писателю за автографом. Попросила расписаться на листочке и сфотографироваться с ней и с ребятами.
Мишка отправил запись Юле. Юля прослушала, сидя на кровати, и не впечатлилась. А эпизод про то, что писатель не верит в «добиваться и добиться», вообще попросила Мишку вырезать. Вырезать он не умел.
– Я не умею вырезать и не знаю никого, кто бы умел, – рассердился он.
– А зачем ты вообще это снимал? Надо было прекратить! – Юля одевалась, хотя на улице уже темнело.
– Я решил снять все! Он говорил умные вещи. И доступные. Не все доступные. Иногда было слишком заумно, но много понятного.
– Я не понимаю, как это может сработать.
– Куда ты собралась? Темно на улице!
– Я пойду к домику шамана. Еще десяти нет.
– Давай дождемся утра? Давай завтра!
– Я не могу ждать! Надо все делать быстро, иначе… Я просто не могу ждать.
