Несколько секунд она смотрела вдаль, а затем упала на колени, лицом в снег. Она плакала безутешно, плакала так, словно жалела о своем появлении на свет, словно жалела о том, что Артемка не умер, словно опять сошла с ума. Время от времени она отрывала подбородок от земли и в пустоту задавала вопросы: «Кто его научил так говорить? Он что, не понимает, что нельзя взрывать людей? Что мне делать? Господи, что мне делать?»
Мишка стоял над Юлей и ничего не говорил, не трогал ее, не пытался помочь.
Она пролежала на снегу ровно полтора часа и когда затихла, Мишка поднял ее с земли и всю дорогу до дома нес на руках.
Дома Юля легла в постель, приняла аспирин и свои успокоительные.
– Я понимаю, что тебе очень тяжело, но есть и хорошая новость, – сказал Мишка, размешав малиновое варенье в чашке с кипятком.
– Какая новость?
– Ты почувствовала, какой он неуверенный? Сначала гнул свою линию, а потом так обрадовался, когда ты сказала, что поможешь! Даже заплакал!
– Ну да… Но он же не пошел домой.
– Пока не пошел. Но знаешь что? Я думаю, он ничего не взрывал. Он говорит, что взрывал, но у него не тот настрой. Он хоть и спорит, но все еще допускает, что другие методы тоже могут сработать. Он не взрывал. Он специально тебе это говорит, чтобы ты испугалась. – Мишка протянул Юле чай с малиной.
– Я испугалась.
– Я тебе говорил, что он ведет себя, как ребенок. И это так и есть. Он неуверенный маленький мальчик. Надо на этом сыграть.
– И что я теперь должна сделать? Я же ему пообещала, что что-то сделаю. Что мне делать? Как мне ему доказывать, что я права? – Юля глотнула чаю и обожглась.
Мишка прислонился к стене.
– Есть одна идея.
Оказалось, что в М. по случайности как раз в это время приехал внук Мишкиной соседки, бодрый молодой человек, преподаватель МГУ и довольно известный писатель, медийная личность. Мишка предложил позвать его в Артемкину школу – выступить перед детьми.
– Знаешь, говорят, у него лекторский дар. Он не имеет никакого отношения к политике, но имеет отношение к культуре. И мы можем, например, попросить его рассказать детям о жизни российского писателя.
– И как это поможет?
– Не знаю. Артем же жалуется, что нет библиотеки. А тут целая библиотека придет прямо к детям. Этот мужик столько читал, лучше любой библиотеки.
– Я вообще не понимаю, откуда у Артемки все эти мысли. – Юля рассеянно посмотрела в окно. – Он как будто прочитал реестр умных мыслей или вроде того. Вот он в жизни меня даже не просил купить книжку или почитать ему что-нибудь. Всегда с такой ненавистью зубрил стихи для школы. Зачем ему вдруг понадобилась библиотека?
– Мозги промыли. Вот и понадобилась. Он же говорит не своими словами. Он так говорить не умеет. Но ему понравились чужие мысли. Понимаешь?
– Да… Ладно. А школа согласится позвать писателя? А он согласится пойти? И как мы потом докажем Артемке, что у нас был писатель?
– Запишем на телефон.
– Это чушь какая-то! Мой сын решил, что убивать людей отличная идея, а мы тут с каким-то писателем будем возиться! – Юля грохнула донышком пустой чашки о тумбочку.
– Давай ты сейчас отдохнешь. Попробуй расслабиться. А я пойду попытаюсь договориться.
Мишка ушел. Юля смотрела на потолок, на голубые стены, на светлое кресло в углу и яркую лампу. Она пыталась сосредоточиться на комнате, на обстановке, на предметах. Она знала, что ей надо сосредоточиться на чем-то конкретном, чтобы начать рассуждать здраво. Светлое старое кожаное кресло, чистое, отмытое, наверное, хорошей хозяйкой или хозяином. Светлый шерстяной плед на кресле – нужен тому, кто сидит в кресле и мерзнет. Еще это покрывало можно положить на кровать – деревянную с толстым удобным матрасом, не слишком мягким, упругим. Кровать с деревянной спинкой, на которую неудобно опираться, потому что она жесткая. Торшер возле кровати – на деревянной ножке, с белым абажуром. Свет от него рассеянный, неяркий, глаза не утомляет, а вот синяя лампа под потолком светит слишком ярко и, наверное, много электроэнергии жрет. Надо ее выключить. У подножия кровати голубой пуфик – явно лишний предмет мебели. На окнах стеклопакеты. В комнате очень чисто, почти стерильно. Для холостяцкого дома это странно. Хотя Миша всегда был аккуратист. Его бывшая жена, искательница приключений и отчаянная домохозяйка, которая после развода уехала к маме в Вологду, сердилась, что он одежду складывает чуть ли не по цвету. Юля эту женщину почти не знала, зато в Мишке не сомневалась никогда. Его родители, местные добропорядочные алкаши, давно умерли, оставили квартиру и благородного сына с огромным сердцем.
Писатель был маленький, худой и кудрявый. В прямоугольных очках и в старой одежде. Он вовсе не походил на столичного писателя и вообще на столичного человека и вполне мог бы сойти за алтайского сельского жителя, если бы не речь. Специфическая интонация в сочетании с очками производила довольно любопытный эффект – хотелось слушать и вдумываться в то, что этот неказистый парень хочет сказать.
