— Я предупреждал, что будет больно, — спокойно говорит Алексей. — Открой глаза, Кит, — отрицательно дергаю головой. — Открой и посмотри на маму. Она улыбается.
— Она всегда улыбалась. Это мы с отцом два мудака, а она добрая была, светлая.
— Как Лада, — хмыкает препод, я снова дергаюсь. — Хочешь ее вернуть? Хочешь снова окунуться в тепло, которое тебе так нужно? Хочешь спать по ночам спокойно? Хочешь вспомнить, что такое, когда тебя любят? — продолжает давить он. — Тогда открой глаза!
— Я не заслужил, — уже не пытаюсь вырваться.
— Чушь! Открой глаза! Давай, ломай в себе этот страх. Ничего не случится. Это уже память, Кит. И она может быть светлой. Прими этот факт. Вспомни, как она уходила. Как уходила твоя мама? Она улыбалась?
— Ей было очень страшно, — сглатываю ком из слез, а он не сглатывается. Соленая вода снова течет по щекам. — Она… Отпусти, — дергаюсь сильнее. Алексей убирает руки от моего лица, в его руке мелькает телефон.
Я сознательно толкаю свое сознание туда, в тот самый вечер, когда я потерял все. А может это была ночь. Темно. Я почему-то вдруг теряюсь от воспоминаний о времени суток. Легкая дезориентация и меня прошибает резким выбросом адреналина. Дорога, удар, скрежет металла, несработавшие подушки, боль. А потом мы уже на улице. Я не помню, как мы там оказались. Все как в тумане. Я тогда не понимал, что меня тоже поломало. Ничего не чувствовал кроме ужаса. Мама на мокром асфальте, вокруг никого, только свет фар. Я кинулся к ней. Звал. Она шептала окровавленными губами, чтобы я не боялся. Почему? Мне было пятнадцать, когда это случилось. А она меня успокаивала.
Помню, как кричал и звал на помощь, а скорая все никак не хотела к нам ехать. Я тогда сел на дорогу, положил ее голову к себе на колени. Она кашляла кровью, а я гладил ее по перепачканным волосам и просил потерпеть, обещал, что вот уже сейчас приедут врачи. И свое обещание не сдержал…
Мама начала захлебываться собственной кровью и все, что могла произнести тогда — мое имя.
«Кир» — это последнее, что она сказала, прежде чем умереть. И да, она улыбалась…
Открываю глаза, понимая, что проговаривал это вслух. Плевать уже. Взгляд медленно скользит по памятнику к фотографии. Сначала останавливаюсь на ее улыбающихся губах. Мне становится тепло от этой улыбки, как в детстве.
Сжав зубы, все же решаюсь посмотреть ей в глаза. Глупо было ожидать осуждения от старой фотокарточки, но я ждал его. Ждал укора, потому что знал, что подвел ее. Не таким она мечтала меня видеть. Точно не представляла своего сына чудовищем.
Я чувствую, как горит лицо. Слезы высохли. Они затопили пожар, полыхающий в груди, и остудили вены. Там сейчас знакомая, но какая-то спокойная пустота. Непривычная для меня.
Тянусь пальцами к фотографии. Провожу по ней пальцами и роняю руку. Силы тоже вдруг куда-то подевались. Вопросительно смотрю на Алексея.
— Это нормально. Завтра проснешься и поймешь, зачем мы сейчас здесь, — успокаивает он.
— Я потом в себя пришел уже в больнице, — говорю хрипло и тихо. Не знаю, зачем. Меня не просили, но я слишком долго молчал. Наверное, пришло время вытащить из себя все до конца. — Плавал в темноте довольно долго. Оказывается, у меня было сильное сотрясение и сломаны ребра, прикинь. Когда сидел там, на дороге с мамой, ни хера не чувствовал. Еще ушибы какие-то внутренние. Не помню и не разбираюсь. Как только немного оклемался, ко мне вместо отца пришла Натали Розенберг, мой психолог. Мы с ней там впервые и познакомились. Ее визит стал предзнаменованием того, что произошло дальше…
Кит
Мы снова молчим. Говорить об этом физически больно. Всю историю от начала и до конца знают, пожалуй, лишь три человека: я, отец и Натали. Она была добра ко мне. Говорила деликатно и мягко. Только сейчас как ни пытаюсь, не вспомню, о чем именно мы общались. Мне не помогало. Я тонул в собственной боли, страхе и чувстве вины.
В пятнадцать я довольно неплохо водил, ведь мотоспорт — мое все. Машина не мотоцикл, но и с ней я справлялся неплохо. Да и не было толком никого на той проклятой дороге. Обычное вечернее движение без психов и экстрима. Мама не в первый раз пустила меня за руль и ничего даже не намекало на трагедию, случившуюся так молниеносно, что я не успел ничего понять, а потом было не до того.
Думал, за руль больше не сяду. Нет. Сел. И гонки стали моим спасением. Они словно помогали умчаться от реальности, от себя самого. Иллюзия, конечно, но мне нравилось жить в этом. Так было легче, хотя бы иногда.
Понимая, что чертовски замерз, расхаживаю вдоль могилы то задирая голову вверх и глядя в небо, то опуская ее вниз, чтобы спрятать накатывающие эмоции. Ладони по привычке шарят по карманам в поисках сигарет. Их нет, в тачке остались. Не пойду за ними. Дал себе слово. Решил меняться, значит надо перетерпеть. Алексей вот говорит, мне станет легче. Хер знает почему, но я внезапно ему верю.
