Хвост Энди видел. Не такой как у гребца, естественно, да и вообще не хвост. Просто от затылка ПО шее мартышки тянулась щеточка-полоска волос. На вид нестрашная, но однозначную принадлежность к людям отнюдь не подтверждающая. В глазах обезьянки разница, конечно, была еще очевиднее: белки темные, почти неотличимые от зрачков.
— Не человек, не зверь, и не Дарк, — задумчиво пробормотал юнга. — Наверное, боги еще не решили, кого сделали. Так довольно часто случается.
Энди вновь кивнул. Если вспомнить незабвенного Сэлби, да и многих иных формально людей, приходится соглашаться, что стандарт глаз, отсутствие хвоста и дар речи, не всегда вернейший признак гомо сапиенсов. Как-то доктор и гребец обсуждали этот вопрос с научной точки зрения и получалось, что к «гомо», можно прицепить что угодно, наличие «homocaudasll]» столь же вероятно? как и homo егесЩзИ или банальных широкоизвестных homosexus.
— В принципе, когда ты человек, кажется, что это единственно верный вариант, — сказал Энди. — А попав по иную сторону игрового стола, догадываешься, что варианты розыгрыша куда разнообразнее.
— Ну и как с «той» стороны?
— Вроде бы неплохо. Ничего не болит. Днем, конечно, неприятно. Мозг иной раз прямо выжигает.
— Это тоже нормально. Лето — оно такое. Иной раз маменька, ужначто склонна к теплу и работяща, и то в полдень вопить начинает: «да пошла она. эта шмондячья работа! Купаться желаю!»
— Иной раз купание — попросту необходимое занятие, — признал Энди. — Разумна твоя родительница и чужда предрассудкам.
— Ну. Иной раз малость злопамятна и сварлива маменька, а так просто идеал. — подтвердил юнга.
Ночная вахта окончилась без происшествий, может, оттого рулевой и выспался очень быстро. Не открывая глаз, послушал катер: уютно постукивала машина, моросил мелкий дождь, на баке дочищали палубу и перепирались на воздухоплавательную тему теоретик-гребец утверждал, что в легкий дождь летается лучше чем в ливень, вдова говорила что «все едино». Голос Хатидже сегодня звучал иначе. Рулевой улыбнулся — появление нетонущей обезьяны судьбоносным образом воздействовало на ночное размещение экипажа. Но истинные джентльмены не имеют привычки намекать на несущественные обстоятельства.
Энди зашел к кухонному столу, взял оставленную дежурным коком кружку с чаем и лепешку, намазанную пастой, именуемой юнгой «ореховым сыром» — довольно странным, но вкусным блюдом.
В рубке Док и шкипер рассуждали над странностями погодной видимости в этих местах: теплый дождь иногда оставлял прорехи в своей завесе и внезапно открывался удивительный «коридор» — то к скалистому берегу, то просто длинная полоса безмятежного моря, с качающимися на волнах томными чайками.
— Гляньте — миль пять и четко без всякого бинокля, — указывал трубкой Магнус.
На палубе вдруг заорали:
— Ты! Тварь невоспитанная! Что творишь?! Вот тя. чрежвякоблом!
Разорялся и грозил «Заглотышу», естественно, Сан. Проклятья относились не непосредственно к барке, а к единственной пассажирке.
Обезьяна гадила. Собственно, сейчас уже не гадила, вспугнутая негодующим воплем чистоплотного гребца, а свалилась с крыши каютки за дрова и там затаилась. Но доказательства полной мартышкиной невоспитанности имелись и вполне наглядные.
— Позавтракала она, понимаешь ли! Тут чистишь-чистишь, а она, засейвжвосна! Спряталась и думает себе!
— Увы, обычная проблема недрессированных животных, — вздохнул доктор. — Сан, да перестань орать, мой друг. Оглушаешь.
— джентльмены, у нас все же судно, а не… — шкипер не нашел подходящих слов и лишь негодующе развел руками.
— Я обезьянке насчет уборной уже говорила, — призналась Хатидже. — Похоже, она вообще не понимает.
Энди вздохнул. Иной раз люди, даже летучие, проявляют малодушие и отказываются понимать, что при элементарной расстановке шаров и удар в лузу должен быть самым простейшим.
Рулевой посмотрел на багор, на швабру, и выбрал последнее. С уборочным инструментом в руках направился на корму.
— Ититьб, так и будем за ней убирать?! — возмутился гребец. — Списать засранку! На первый же остров, наейсолях! Ведро-то возьми, там и замывать надо.
Энди пробрался между штабелями поленьев. Мартышка забилась между увязанной поленницей и бортом, предчувствуя недоброе закрылась лапами и пялилась из-под мозолистых локтей. Глаза, похожие на влажные орехи, перепуганно блестели.
Рулевой указал шваброй на кучку на кровле кормовой каморки:
— Нельзя!
Энди сбросил продукт жизнедеятельности за борт, замыл оскверненное место. Потом спрыгнул вниз, приспустил штаны и присел на борт:
— Вот так.
— Ух! — ответила обезьяна — похоже, фокус манипуляции со штанами потряс ее значительно больше, чем всякие загадочные и невнятные «нельзя».
Энди скептически кивнул, снова взял швабру, указал наверх, затем на нижнюю палубу барки:
— Здесь нельзя!
