Механические чудо-рыбы.
Рыбы, все в серебряных заклепках,
Рассекают воздух плавниками,
Жабры рвут и пыхают неловко –
Не угнаться им за кораблями.
В парусах атласных бьётся сердце,
Движимое паром раскалённым.
В кливера, как в зеркала, смотреться
Будут рыбы глазом удивлённым.
С мощных палуб, из гигантских окон
Шлют приветы новые титаны –
Вскинув подбородки, встав чуть боком,
Городу кивают капитаны.
Видят деву – юную Джоконду
За двойным стеклом, в роскошной раме.
Золотой косой, как анакондой,
Обвилась и шепчет: «Мне бы с вами!»
Корабли ответят, отплывая,
Мелодичным колокольным звоном,
И заплачет дева золотая
Всё о нём – о небе покорённом.
Город пуст и густо сдобрен пылью.
Даже толстый булочник летает –
Нацепив поверх рубахи крылья,
Животом над миром потрясает.
Псов и тех выгуливают выше.
Позабыв заветные дорожки,
В паровых ошейниках над крышей
Псы летят, обмякшие немножко.
Засыпает дева золотая,
В тесной комнате её ни звука.
Там, во сне, она и полетает.
Но судьба – загадочная штука.
Завтра эту талию обнимет
Грубый пояс из воловьей кожи,
Окрылённая, она покинет
Злые стены королевской ложи.
Дирижаблю заскочив на спину,
Встретит ветра шквального порывы.
Влюбится в её златую гриву
Изумлённый глаз небесной рыбы.
Лягу в море лицом,
открою глаза, ослепну
от солёной тоски –
глубинной, великолепной!
Донный цвет,
которому имени нет, прольётся
полным спектром,
меня озарит русалочье солнце.
Положу на язык
первичную горечь – ракушку,
море тронет волной.
Теперь я его игрушка.
Открываются мне
на дне городов мегалиты,
гиблых впадин морских
нетронутые содалиты,
кладовые метана
на материковых склонах,
якоря отставных судов,
боль сетей унесённых.
Я почувствую плавный ход
узколобой сардины,
глубже – тьма, где снуют
небывалых чудовищ спины.
Нависаю над бездной
с азартом канатоходца,
натяжение вод вот-вот
ослабнет, порвётся.
Я нырну поплавком:
потянет нахальная рыба –
златопёрая океанида,
бессмертная глыба!
Грациозно иду на дно.
Шлю сигналы глухие.
Нет, стихи не предам,
но, похоже, меняю стихию.
Ты сказала однажды:
«Мне хочется жить
Не в постылой холодной низине.
Я хочу – на горе,
среди моря, и плыть,
Как на острове том…
Санторини!
Чтобы чайки и мельницы,
солнце с утра,
А к обеду – живые сардины,
Чтобы дули лихие
морские ветра
И стучались в окно апельсины…»
Он ответил:
«А если случится беда
На далёком твоём Санторини?
Кто поймёт?
Кто от ветра укроет тогда?
Кто сорвёт
для тебя апельсины?
Кто тебя окружит
доброй тысячей книг,
Именами, знакомыми с детства?
И, читая отрывок, застынет на миг,
Чтобы выслушать
музыку сердца.
Кто заплачет с тобой
и дуэтом споёт?
Кто оценит идею и шутку?
В день особенный
старых друзей позовёт
И тебя украдёт на минутку.
Дома скоро весна.
И такого тепла
Не изведать нигде на чужбине.
Ты по-прежнему веришь,
что жить бы смогла
На прекрасном своём
Санторини?»
Море в барашках
и люди с припёком –
Крутятся к солнцу
изнеженным боком.
Не замечают
они понедельников,
Сладко вдыхают
кальян можжевельников.
Лечатся грязями,
пьют минералочку,
Смотрят дельфинов
и ловят русалочку.
Тянутся к пляжам,
чудно́ разодетые,
Ищут в воде
голыши разноцветные.
Робко берут
обезьянку за лапы…
Ветер уносит
их новые шляпы,
Их полотенца,
круги надувные,
Пляжные фото —
такие смешные…
Сладкая жизнь
без единого горя
На побережье
у Чёрного моря!
Город расправил зонты-перепонки,
В ливни нырнул и поплыл!
Крутит хвостом водяную воронку,
Лязгает бойким трамваям вдогонку
Город – цветной крокодил.
Всё загребает в огромную ложку!
Из набежавшей реки
Делает острую, злую окрошку –
Сотни машин и прохожих немножко –
Вымокли все, дураки!
Лужи ботинками бьются на слёзы,
В тёплых кафе – суета…
Звонкие чашки, плохие прогнозы:
Не остановятся майские грозы.
Тонем! Наверх! От винта!
Над нашим городом жара жар-птицей
Простёрла крылья, победила всех, –
В тела, как в петли, вдела перья-спицы,
Связала нас в один обмякший грех –
Единомыслия. У всех одна забота:
Бежать с бетонных раскалённых плит
В прохладные и тёмные пустоты,
Где пляшет ветер и поток шумит.
Как нэцке с потемневшими плечами,
Мальчишки прописались у реки,
И ждут форель (но тщетно) под мостами
В сырых футболках дядьки-рыбаки.
Счастливцы! Град сгорает на работе,
Клянёт июль. Играет сектор «блиц»:
Как охладить дымящиеся боты?
Как соскочить петлёй с горячих спиц?
Куда нырнуть? Бесчинствует жар-птица.
Дробит её высотка-ананас
На сотни солнц, их огневые лица
Всё приближаются – идут на нас!
Ненадёжно и коротко любит,
По танцполам – дождями, хмельно!
Так порывно впивается в губы,
Как изменница в старом кино.
Обожает, когда он вздыхает
На её облетающий сад,
Рвётся в руки к нему на базаре
Среди фруктов, уложенных в ряд.
Отправляет тоскливые ноты
Через листья и птиц: «Улечу!»
Но, безумная, варит компоты,
Веткой яблони бьёт по плечу.
Светит утро, и снежная проседь
Пролегла по садовым цветам.
Потерявший капризную осень
Ходит тенью по белым полям.
По разбитой таёжной дороге
Едут смертные, странствуют боги,
Свищут духи старинного кладбища –
Неприкаянные, без пристанища,
Ветер яблочный – друже бездомный –
Нарезает круги-марафоны,
Холодящие землю, осенние,
Предпростудные, но вдохновенные.
