– Я сперва думал, что это некая аллегория, мол, человек попадая в горнило войны, и там печется, спекается, и тому подобное… А как расспросил солдат, оказалось проще. Спекается – это от слов "спешит каяться". Когда человек начинает считать себя мертвецом, еще до того, как в него на самом деле попадет пуля или осколок, вот и кается авансом перед Богом в земных грехах. Изумительно меткие обороты иногда вводит наш народ… В общем, подбивая, подпоручик. Современная война – это война моторов и идей. А наши верхи не озаботились ни обеспечить нас техникой, ни довести до народа свои идеи. Наши верхи уже протратили свою армию, как неумелый игрок за карточным столом. А теперь они пытается покрыть недостачу техники призвав под ружье как можно больше милитационного "пушечного мяса". Я сказал под ружье? Ха! Если учесть, что ружей у нас как раз недостача, то людей призывают под ружье, которого нет… Грустный каламбур, вы не находите?.. А главное уже понятно, чем это кончится. Во время русско-японской наши верхи тоже судорожно насовали мужиков в шинели. Я из потомственной военной семьи. Наш род из дворян рязанской Губернии, служит России уже Бог знает сколько поколений, хоть сейчас среди дворян это и немодно. Мой старший брат был на русско-японской, и он видел что творилось на сибирской магистрали. Там наскоро призванные необученные люди превратились в вооруженный бандитствующий сброд в самое короткое время. Они все окрестные к дороги поселения разграбили. Вкупе с нашими социальными нарывами все это вылилось в революцию 1905го. Но тогда у нашего самодержавия кроме распоясавшихся призывников в шинелях был противовес в виде кадровых войск и гвардии. А теперь гвардия вся полегла на галисийских полях… И что-то будет теперь, порутчик? Что-то будет? Во что это может вылится теперь? Вот в чем гвоздь вопроса. Я очень надеюсь, что нам удаться завершить эту войну в самые кратчайшие сроки. Иначе…
– Послушайте, штабс-капитан. – Потряс головой Медлявский. – Не слишком ли вы сгущаете краски?
– Вот вам последняя горькая пилюля, подпоручик. Когда в 1905ом солдат охватили революционные волнения, и их начали агитировать различные горлопаны из либеральных партий, то мы – офицеры – , в массе своей оказались абсолютно беспомощны. Вы же знаете наш прекрасный кодекс. Офицерам запрещено женится на проститутках, еврейках, дамах-эмансипэ, и – среди прочего, главное – нельзя разговаривать о политике. Насчет проституток я кодекс конечно поддерживаю. Дамы-эмансипэ пусть женятся друг на друге, – мне до них дела нет, они все равно обычно страшны как смертный грех. Но запрет офицерам разговаривать о политике обернулся нашей слабостью. Когда солдаты о политике шепчут, мы затыкаем им рты. Но когда солдаты заговорят о политике в полный голос, то мы – офицеры – сможем только невразумительно блеять в ответ, потому что ни черта не понимаем, о чем вообще идет речь. Но если я, как офицер, не имею права рассуждать о политике, то уж историю-то знаю прекрасно. И могу только процитировать классика: "Свободой Рим возрос, а рабством погублен". Сапиенти сат, как говаривали древние.
Подпоручик помолчал.
– Ну если все так, как вы говорите, что же по вашему нужно делать?
Петр глубоко вздохнул.
– Мне? Долечивать руку и отправляться на фронт. Вам – держать ноги в тепле, голову в холоде, и радоваться что ваш парк стоит в тылу. Посреди своего досуга, между делом, попытайтесь узнать поближе ваших солдат. Я имею в виду не те, извините, лубочные обращения которыми вы с ними сейчас поигрываете, "братцы", "ребятушки", и прочее. Попытайтесь их понять. Это не так сложно, они такие же люди. Тогда возможно, если снова повторится пятый год, когда солдаты чистили рожи всем у кого "ясные погоны", ваши солдаты вас не тронут, а то даже и сберегут…
– А вы значит своих солдат понимаете?
– Ну… Мои меня с поля боя вытащили…
– Еще каким советом облагодетельствуете?
– Нет. Хотя – да. Приобретите, или выменяйте себе нормальный револьвер, а лучше, самозарядный пистолет.
Подпоручик машинально цапнул себя по кобуре.
– А наган-то чем плох?
– Вы читали в детстве сказку про золушку?
– Что? Ну, конечно, читал. – Озадачился Медлявский. – А какое собственно?..
