23 марта. Сбылся мой прогноз 15-летней давности: политика лозунгов и навязчивой эйфории бесперспективна. Съезд оставляет двойственное впечатление. Были и трезвые, смелые признания, особенно Ельцина, но хватало и дифирамбов, подобострастия, осторожности и, конечно, выводов-заверений. Дошли до последней черты, чтобы вскрикнуть от боли и опомниться. Сколько раз наблюдал и переживал, как вытравляли усердно человеческое достоинство и независимость подлинных хозяев жизни, а теперь ставят запоздалый диагноз и, как всегда, неприлично громко, вызывающе. Так и не поняли, что мудрость не в насилии над жизнью, а в умении слушать её и следовать логике развития. Нашей политике всегда не хватало повседневной человечности, отсюда все завихрения и временщики. И это пресловутое единство, монолитность во имя карьеры, беспринципность у ног владыки.
Десятки раз убеждался, сколь губительны колебания, как искривляют и запутывают они личную жизнь. Зачем позволил ей три года назад начать всё сызнова, чтобы склеить разбитую чашку, а кроме надрыва и мучений ничего не вышло, ведь чувства давно перегорели. И опять повторение пройденного по моей вине. Давным-давно настроение угасания, доживания; вокруг — мерзость обывательщины, повторяемости. Как плохо знаю мир, людей, только из своей форточки. Нет общения, выхода.
27 апреля. Захватил конец рассуждений Бондарева, перекличка с моим убеждением: думать, рассуждать — это уже дело, действие, которое как раз сегодня крайне необходимо. Вещание истин сверху давно отучило большинство из нас сомневаться, искать. А литература всегда жива неутихающей болью и возмущением. Не могу много читать, гудит голова. Именно чтение теперь самое стоящее, серьёзное занятие. Но не читают школьники, не захвачены умственным интересом. Наше время умеет создавать иллюзию занятости, и как они хорошо приспособлены к нему, вписываются без остатка.
23 июня. Ильин — учитель-открытие, даже и не учитель, а сердечная истина, распахнутая людям, полное преодоление недоверия, холодка, неравенства в классе. Он необъясним, чудо, и уж если быть учителем, то только таким. Там, где я рассуждал о человеке, превратностях его развития, там я приближался к Ильину, но крайне редко, сбивчиво, неполно. Здесь надо быть дерзким и смелым, многое забыть и сломать, верить безусловно себе и детям. До конца на это я не решусь.
Читая ЛГ, подумал, что всю нашу историю можно оценивать по степени высвобождения правды о прошлом и современном. Вне правды и в удалении от неё прогресс невозможен, и вот её извлекают из тайников и начинают усиленно насаждать во времена крайнего оскудения и застоя. А там, где правда, там и подлинная демократия, плодов которой мы ещё никогда не вкушали.
Вопрос: почему полвека не переиздавали Бакунина? Все просто, старик оказался прав во многих своих опасениях, глубоко проник в природу любого государства как нароста на общественном организме. Вопреки всем разговорам и попыткам, самоуправление и государство у нас несовместимы.
Открыл Лермонтова — и сражен «Русалкой», объяснение «непонятной тоски». Они в разных стихиях, выйти из которых уже не могут. Отсюда призрачная жизнь одной, беспробудный сон другого. А бесподобная «Ветка Палестины» — цепь равнозначных превращений и положений одного существа. Поздно прикасаюсь к поэзии и начинаю её понимать.
8 ноября. Документы 14 — 15 веков, на первом месте земля и всё земное, а человек — как приложение к земле, их нерасторжимая зависимость. Теперь осознания этой связи нет из-за иллюзии могущества, и земля гибнет. Всё хуже слышим историю, больше увлекаемся показным сохранением памяти, чтобы успокоить совесть. А ведь основное — поддерживать и питать струю народного творчества, народной нравственности. Разрыв с историей породил опустошённость и бесплодие. Факт: экономические стимулы сознательно и широко использовались 500 лет назад, а в наши дни постоянно пытаются объехать экономические законы и личный интерес. В качестве урока истории я бы давал в «Правде» монтажи из летописей, грамот, писцовых книг с умным комментарием. Какое детальное знание и понимание материального мира, хозяйства, житейских мелочей, та самая свобода обладания предметом, которая невозможна при малейшем отстранении и спеси.
Шаталов произвёл двойственное впечатление. Увлеченность, горение — с одной стороны, самомнение и нетерпимость — с другой. Плохо верю в его универсальный метод, да и зачем замыкаться на нескольких учителях? Это негромкая профессия.
Мне в школе дальше идти некуда, любая перемена не пугает и представляется желанной. Так тяжело воспринимаю любые детские вывихи, сытость, неряшество, что готов бежать хоть в дворники, хоть в почтари.
