22 ноября. Нынешняя школа изжила себя, жизнь вокруг неё интересней, сильней, бесспорнее и потому влечёт подростков, а школа вызывает либо насмешки, либо презрение. Злосчастная реформа-карикатура, хуже не придумаешь. Нужна модель общества: полная занятость в течение дня, ранний труд на современном производстве, насыщение искусством, спортом, обилие специалистов-практиков. малые коллективы — нечто вроде детского фаланстера. А пока приспособление новых задач к старым формам и мертвечина. Аргумент против школы и свидетельство её бессилия — засилье рока. Если в школе нет искусства, его находят на улице. Я не могу опуститься, они уже не могут подняться выше рока.
25 ноября. Жить без женщины легко, когда она существует лишь для постели, и тягостно, если она неотторжимая часть души. Первое никогда не было смыслом моих Устремлений, второе едва задело и оставило тоску. Теперь не вижу никого. Люди вообще с удовольствием рассматривают друг друга на расстоянии, а в своём микромире слепы и привередливы. Напрочь ушла открытость, доверчивость, а их жаждут, только вымещают на собаках и кошках. В этом случае безусловная преданность и восприимчивость, а люди...
21 декабря. Всё думаю о «Плахе», читал наскоро и буду читать ещё, снова вспомнились «Три минуты молчания». На таких книгах совесть воспитывается. Извечный спор о человеке, но доведённый до последней черты, до плахи. Нет войны, голода, нищеты, а есть душа человеческая, выгоревшая дотла, и зверь цепенеет перед этой душой, зверь, которому неведомы ни подлость, ни благородство. У Айтматова сильный, выстраданный толстовский мотив: только от самих людей зависит высота или низменность их общества. Но что же делать, чтобы не вели на заклание совесть? Необходимо встречное движение власти и человека, справедливость государства должна исключать возможность неверного выбора. Пока же наша система не срабатывает. В воспитание не верю, натура сильнее и развивается своим путём. Если установленные порядки не станут капканом для скверны, последняя станет привычкой. На руководстве историческая ответственность, малая червоточина — и начинается антонов огонь.
В «Плахе» все три разновидности живого: полусоциальные типы с уклоном к животному, чисто социальные и звери, средоточие инстинктов. Признак полусоциального типа исчезновение тревоги за род, ближних и дальних.
Слушал беседу критиков о «Плахе», набор необязательных и холодных рассуждении. Умер Молотов, и об этой смерти ни звука. Стыдимся своей истории и снова выталкиваем её за порог. Сколько таких примеров вандализма, от осквернения могил до препарирования прошлого. Ведь это призыв: живи одним днём, что схватишь, то и твоё, будущему ты не нужен. Тысячелетнее событие ближе и дороже вчерашнего дня, ибо оно безобидно. Но так честность и ответственность не культивируются.
1987
1 января. Мать в отъезде, остались одни с Андрюшей. Тяжёлый ребёнок, с сильными признаками дурной наследственности, не без способностей. Требует терпения и гибкости, ни того, ни другого не хватает, чаще запрет и принуждение. Огорчений много и надежды сомнительные, каждый день вижу их, уже испорченных, потухших, лукавых — горе родительское. Читает много, моя заслута. При всех срывах и просчётах, эта душа возьмёт больше и будет богаче, развитее, чем в другом случае.
Часто непреодолимая трудность для родителей — перебороть позитивным воздействием сильное влияние обстановки. Нравственный заряд семьи ничтожно мал по сравнению с напором секса, рока, ТВ, рынка, компании, и всё это невозможно отодвинуть, а надо искусно соединить, сделать ребёнка властелином положения, тогда ничего не страшно. Удастся ли? Сам рос так, но моя натура от природы сильная, независимая. Анализируя теперь, вижу, что интуитивно выбирал серьёзное и положительное.
20 лет назад мечтали с Сашей: будут ли открыты архивы и написана подлинная история Отечества? Он был скептиком, я рисовал ему заманчивую будущность. А сам уже 15 лет излагаю унылую хронику съездов, строек и починов. Верно отметил Эйдельман, что были и остаются две российские истории — явная и тайная. Конечно, появится и единая история, но, пока политические соображения берут верх, дальше общих фраз дело не движется.
Щедринское «Чего изволите?» в большом употреблении. Вчера Высоцкий был гоним, а ныне его имя не сходит с первых страниц. Заговорили о «Докторе Живаго». Верный признак рабского состояния общества, правда с душком. И Сахарову дали ход, хотя он не изменился. Как это легко может прерваться, если вмешается, не дай бог, костлявая.
