— Поменьше бы массовок с плясками, было бы просто замечательно! Поставлю четыре с плюсом. А вы что скажете? — живо поинтересовался он.
— Я профан в этом деле. Выхожу в свет крайне редко и всему рада, — отвечала Самоварова, довольная тем, что избежала неловкого вопроса «А вы вообще кто?».
— Это очень здорово, что в наше время люди не разучились радоваться! — по его маленькому птичьему лицу растеклась улыбка наслаждающегося минутой человека.
— А что нам остается? — Варвара Сергеевна зачарованно глядела на пятна света, падавшего от фонарей у входа в театр.
Внутри здания люди пили в буфете шампанское и коньяк, найдя хороший повод встретиться с теми, кого в суматохе дней давно не видели, обсуждали не только тревожные, но и хорошие новости, улыбались и обнимались.
— Такая хрупкая она, эта жизнь, — вырвалось у Самоваровой, — и теперь уже видится такой короткой.
Геннадий Львович, охотно нырнув в ее волну, кивнул:
— И прекрасной.
Он незаметно оттеснил ее от увлеченных своим разговором мужчин, и они оказались стоящими у колонны напротив друг друга.
— Я вас в поезде вчера видела, — призналась Варвара Сергеевна, — в вагоне-ресторане.
— В поезде? — удивился он. — Вот же у вас глаз-алмаз! А я было смел понадеяться, что вы книги мои читаете.
— Ух ты! О чем пишете?
— Я историк. По крайней мере считал себя таковым до недавнего времени.
— Преподаете?
— В МГУ. Его и закончил. Вся жизнь с ним связана.
— Вы, конечно, москвич?
— Нет. Я советский. С Донбасса.
Теперь ей уже стало неловко по-настоящему, но она решила не задавать уточняющих вопросов, дабы не спугнуть волшебство момента. Хотелось говорить о жизни.
— Моя первая любовь… Он тоже уехал учиться в МГУ. Из Ленинграда. С полгода писал, потом прекратил. Так и потерялись мы между двумя державными городами. Типичная для юности история. Увы, мы не в силах заглянуть в свою жизнь из будущего, а скольких напрасных страданий могли бы избежать!
— Страшна не первая любовь, а последняя, — неожиданно признался Геннадий Леонидович.
Глядя на него уже совсем ласково, Варвара Сергеевна поняла, что вчера сделала поверхностный вывод — часто желчность поведения есть следствие печали, а не дурного характера.
— Не соглашусь. Страшна любая, из которой, как с хорошего спектакля, не хочется уходить. Слова уже все сказаны, действия совершены безвозвратно, свет погас, занавес закрылся, а ты все еще там, в пережитом… Засыпаешь и просыпаешься с этим; вроде расходишься-разбегаешься, а потом вдруг отмечаешь, что какая-то часть сознания все равно «подлипает» в давно отыгранном. Спектакль, против всяких правил, продолжается.
— Шоу маст гоу он, — кивнул историк и, достав из кармана пальто мобильный, поглядел на экран. — Кстати, пора возвращаться. Вторая часть начнется через десять минут. Этого вполне хватит, чтобы я угостил вас коньяком.
— Не думаю. В буфет была приличная очередь.
— А я приглашаю вас в ложу. Там как раз есть лишнее местечко и никакой очереди.
То ли от выпитого, то ли от переизбытка впечатлений Варвара Сергеевна проснулась в три часа утра. Сон был смазанный, тревожный.
Она схватила мобильный, который привыкла класть на пол рядом с кроватью. От Валеры ничего нового не было и быть не могло: около полуночи он написал ей «спокойной ночи».
После спектакля она, неисправимая кокетка, еще час гуляла в обществе Геннадия Леонидовича по бульварам, где он провел для нее увлекательную экскурсию. Историк оказался содержательным, небанально и точно формулирующим свои мысли собеседником.
Помимо «особенных» домов в «особенных» переулках, они говорили о культуре и искусстве, но тема войны так или иначе проскальзывала в их беседе. И тогда Геннадий Леонидович принимался успокаивать ее, пусть и общими фразами, но с таким жаром, что ей хотелось ему верить.
Самоварова понимала, что
И в этом не было ни грамма пошлости — каждый из них с благодарностью по отношению к моменту понимал, что дороги их так же внезапно разойдутся, как и сошлись…
Прощаясь у отеля, они не обменялись телефонами. Самоварова напоследок призналась, что теперь у них есть общий товарищ — военкор Серега.
— Отличный парень, — кивнул Геннадий Леонидович.
Затем галантно поцеловал ее руку и тут же, развернувшись, пошел вниз по улице, где его уже дожидалось такси.
Когда она вернулась в свой маленький номер, почувствовала нестерпимую духоту — на обогреве столичные власти не экономили.
За время своего заточения Лавруша успел выудить из урны и порвать на мелкие клочки обертку от шоколадки, раскидать по номеру оставленные у двери гостиничные тапки и сбуровить синтетическое покрывало на кровати. Уложив голову между лап, пес лежал на своей пурпурной подстилке у окна и поглядывал на хозяйку осуждающе.
