Ведь все хорошо. Не о чем тревожиться. Жив, здоров князь. Детки веселы, жена раскрасавица… Народ любимцем божьим кличет… Да и как не кликать-то? Ведь тогда, годков десять назад, после сечи с набежниками не нашли дружинники князя на поле ратном… Долго искали, но тщетно, отчаялись, распрощались, скрепя сердце… Но чудо невероятное случилось, смилостивились боги, переплели его тающую тропу с путь-дорогой ведуньи лесной, что выходила князя, из-за грани вернула, три года душу его сторожила, не давала к предкам отойти. Как вернулся князь к людям с ведуньей, так заполошились все, забегали. Ведь схоронили его, уже годика три как отпели, к предкам отправили… Дядя его княжил, хоть и против воли своей приняв долг. Но признали живым его, из-за грани вернувшегося. С легким сердцем дядя венец княжий передал законному владельцу.
После была свадьба пышная и веселая. А разве мог князь иначе отблагодарить целительницу, кроме как не женой назвав? Да и хороша была молодушка! Косы тяжелые, брови соболиные, глаза как синь высокая, щеки как нежный мак, стан тонкий руками обхватить можно. Тут и не глянул никто, что девица безродная, такой раскрасавице только княжьей женой и быть. Она и после свадьбы страждущим не отказывала, болезным помогала, людей от хворей лечила. А каких деток подарила князю! Сын – гордость и отрада, дочурка – ягодка разлюбимая…
…Все есть у князя, о чем только мечтать можно.
Отчего же не спит-полуночничает?
Отчего же чужими до сих пор кажутся женины объятия?
Откуда знает душа, что не ту обнимает? О ком мается, кого вспомнить не может? Али все морок неясный?
Но не люба жена, ох, не люба… Руки слишком мягкие, волосы пушистые, талия слишком тонкая, бедра чересчур округлые…
Отчего же не знает того, чьи волосы как вода гладки, стан как деревце молодое, гибкое и упругое… Что за сны глупые мучают его, где он к спине сильной в ночи прижимается… Отчего помнит руки крепкие, пальцы длинные, глаза зеленые, как трава по весне…
Отчего же это все только сон… Маетный сон, беспокойный.
Уж и не спит он вовсе, гонит сон прочь… А все едино… Теперь сны наяву видит.
Жена молчит, слова против не скажет… Да видит все, все подмечает, все запоминает. И как не подметить, ежели на ложе в забытьи не Ярушкой кличешь, нет, по-иному зовешь… Еще бы помнить поутру, кем звал. Молчит Ярга, в глаза нежно смотрит, улыбается ласково, по голове, как несмышленыша, гладит… Все прощает…
Десять лет минуло… Заматерел князь, не птенец юный, двадцатую весну встретивший, что на поле том проклятом пал… Плечи раздались, поступь твердая, глаз верный, борода густа… Шрамы украшают грудь, поджар и опасен, как кот степной… Уважают его друзья, боятся враги. Да и нет уже врагов-то… Нет желающих отправиться к праотцам. Опасаются недруги того, кто из-за грани пришел. Твердят: «Хранят его боги».
Только уверен князь – не хранят… Знать его не хотят, видеть в обители своей не желают… Оттого и обходит его смерть стороной… Да только других не сторонится… С каждым годом все более обильную жатву смертушка собирает…
Светлая заря небо тронула. Вздохнул князь, в опочивальню вернулся. Скоро жена проснется. Не к чему огорчаться ей, снова в тягости. Не виновна она в его дурости.
Все пройдет, позабудется. Маета уйдет, дела тревогу вытеснят.
Прочь мысли из головы, прочь!
Но не отбросить мысли тревожные, словно шелуху непутевую…
Ведь все не так идет. Земля не родит, оскудела матушка… Весна как зима, лето – как осень слезливая… Солнце холодное, неласковое… Как на пасынков чужих, нелюбимых смотрит, разве что не отворачивает свой ясный лик еще… Пара деньков в году и насчитается ясных, солнечных… Ох, чует сердце, не за горами тот день, когда и взаправду солнце от края проклятого отвернется… Даже звери уходят… Птиц перелетных лет семь никто не видал… Еще годков пять – и совсем худо будет. Раньше-то земля жирной густой была, колосья тугие до земли склонялись, коровы тучные да красивые важно выхаживали… А теперь… Зерно у соседей закупают, скот домашний тощий да облезлый… Уже и не зарятся соседи на проклятую землю. От нападений только слава княжеская и удерживает…
Не понять князю, когда все переменилось. Все в ту сечу упирается. Перехитрила тогда ведунья Мойр-прядильщиц, жизнь его продлив… Но с каждым годом по возвращении все хуже и хуже… Неужель причиной напастей лишь жизнь его, неверно из лап смерти выхваченная?
Да разве люд в том повинен?
Только и радости у князя, что дети малые.
Но как не признать, что ежели так и дальше пойдет, то что же сыну останется… Голая земля да кости облезшие.
Не о таком наследии для сына он мечтал.
Ведуны руками разводят, не понимают, кто проклял. Да и не похоже на проклятие… Земля-матушка молчит… Лес спит, не добудиться… Хоть бы знак какой подали… Может, обидел кто ненароком? Али сам князь не угодил? Может, должок на ком? Так узнать бы, что за долг, кому отдавать, кто должен… Немедля бы расплатились. Невмоготу больше терпеть, народ стонет.
Вздохнул князь, бороду огладил. Все отдаст. Если жизнь его нужна – пусть. Он и так больше положенного отведенного прожил…
