Я заколебалась. Подумала, что сейчас ему лучше не сообщать, что после рождественских каникул я вряд ли вернусь в эту школу — ведь я подменяю штатного психолога только до конца триместра. Да, момент неподходящий, но и врать не хочется — мне что-то подсказывало, что лучше не обманывать. Во всяком случае, когда говоришь с Гилье. Гадая, как лучше ответить, я огляделась по сторонам, и на глаза попался железный флюгер за окном.
У меня отлегло от сердца.
— Гилье, я уйду из вашей школы, когда ветер переменится, — сказала я, — когда флюгер укажет на север.
Он широко-широко раскрыл глаза, закусил нижнюю губу.
— Правда? — спросил он и тоже уставился в окно. — Совсем как Мэри?..
Я кивнула:
— Да, как Мэри Поппинс. Но это секрет. Только между нами, договорились?
Тараща глаза, он медленно закивал, расправил плечи.
— Да. Да. Да. Обещаю никому не говорить.
— Отлично.
Повисла пауза, и через несколько секунд мы снова услышали из приемной покашливание.
Гилье мало-помалу ссутулился. Свет в его глазах погас.
— Наверно, мне пора домой, — сказал он, взял с пола рюкзак, застегнул. Соскользнул со стула, но выжидающе замешкался у стола. — А на следующий четверг вы ничего не зададите?
Вопрос стал для меня сюрпризом, но заронил идею. «Больше никаких рисунков», — подумала я.
— Да, — сказала я. — Конечно, задам.
— Ага, — и он улыбнулся.
Я встала, медленно обошла вокруг стола, помогла ему надеть рюкзак. Погладила его по голове, растрепав волосы.
— К следующему разу напиши мне сочинение.
Глаза Гилье широко распахнулись, лицо озарила улыбкой:
— Ура! Вот здорово!
Я тоже с облегчением заулыбалась:
— Замечательно. Расскажи мне, пожалуйста, как ты ездил с мамой и папой этим летом в Лондон. — Он замер, оглянулся, поднял на меня глаза. — А еще расскажи, как вы ходили слушать пение Мэри Поппинс. И в общем… обо всем, о чем захочешь.
Несколько секунд Гилье смотрел на меня серьезно-серьезно. А потом пожал плечами и кивнул.
— И про после тоже написать? — спросил он.
Я хотела было сказать: «Не надо», но осеклась — в его глазах промелькнуло что-то такое…
Переспросила:
— Про после?
Он пошел к двери. я за ним. В дверях он обернулся и сказал.
— Да. Про после.
Я снова потрепала его по голове.
— Конечно. Почему нет?
Он нажал на дверную ручку. Мануэль Антунес сидел на корточках у кресла и подбирал разбросанные по полу бумаги — наверно, выпали из его ежедневника, он его держал в другой руке вместе с мобильником. Уставился на нас, насупился — как будто мы его застигли за сомнительными делами.
— Ты всё? — спросил он у сына. Тот кивнул, Антунес собрал последние бумажки, второпях засунул в ежедневник. Поднялся на ноги, пыхтя, протянул Гилье руку, прохрипел: — Идем?
— Идем.
В дверях отец и сын сказали мне «До свидания», и, глядя, как они огибают фонтан и удаляются к воротам, я облегченно перевела дух. После признания Гилье возникло долгожданное чувство, что какая-никакая зацепка появилась: Гилье действительно развитый не по годам, гиперчувствительный ребенок с безудержным воображением, поэтому он воспринимает расставание с мамой так, словно она его покинула. Душевная боль заставила его искать спасение в волшебстве и сверхспособностях Мэри Поппинс: так он надеется наколдовать возвращение мамы.
Ночное недержание мочи — очень характерный симптом. Гилье говорит, что писается в постели не во сне, а потому что не хочет видеть, как страдает папа, но в действительности все иначе. Скорее всего, недержание случается во сне, а когда он рисует отца, плачущего перед компьютером, то лишь изображает то, что ему все время снится.
Стоя в дверях, я уставилась на широкую спину его отца.
— Похоже, нам с вами пора поговорить о Гилье, сеньор Антунес, — пробормотала я в холодном вечернем воздухе. А еще мысленно напомнила себе, что, когда Соня выйдет на работу, надо к ней зайти и рассказать про Назию и прочее семейство. Возможно, Соня знает о них побольше.
Я выждала несколько секунд, наслаждаясь странно-теплым ветерком, гонявшим сухие листья в саду. Потом вернулась в дом. Когда уже собиралась прикрыть дверь кабинета, заметила: под креслом в приемной, между задними ножками и плинтусом, что-то белеет. Половинка страницы, вырванной из ежедневника.
Я подошла к креслу, отодвинула его, достала листок. Мятый, грязноватый.
Ушла с листком в кабинет, села за стол, разгладила бумажку. Ничего особенного. Какой-то список — наверно, неотложных дел. Прочла его, бубня под нос, и не смогла сдержать улыбку. Заботы мужчины, оставшегося на хозяйстве в одиночку, — только и всего.
