Анька молча вынула из кармана кулон, положила украшение на стол. Глаза у бабки вдруг вспыхнули алчным огнем, она просто-таки всем телом подалась к столу. Протянутая к кулону рука дрожала, и казалось, что бабка прилагает все усилия, чтобы не схватить эту вещицу.
– Убери, убери! – придя в себя, хрипло, но строго сказала она. – После расплатишься, когда дело сделано будет да когда поймешь, что все по-твоему вышло. Правила такие, их нарушать не следоват.
Анька пожала плечами и засунула золото обратно в карман. Мурашки продолжали бегать по спине, и она время от времени передергивалась, будто от холода.
– Значится, так: я сейчас кой-какой отвар сделаю, а ты пойди-ка пока в сени, там ширмочка имеется. Вот тебе струмент, возьмешь у себя мазок.
– Чего? – не поняла Анька, рассматривая протянутый ей металлический стерженек с лопаточкой на конце.
– Никогда у женского врача, что ли, не бывала? – недовольно отозвалась бабка.
– Бывала… А… зачем мазок?!
– В вагинальных жидкостях – самая сила для таких дел! – важно произнесла бабка. – Не соплю же у тебя просить?
Анька послушно взяла «струмент», послушно зашла за ширмочку и только там неожиданно в голос расхохоталась. Истерично подвизгивая и всхлипывая, начала задирать длинную юбку. Это надо же! Вот тебе и знахарка, вот тебе и народная целительница, вот тебе и колдунья! «Вагинальные жидкости» – это ж умереть можно! Виленка точно будет в восторге!
Через полчаса пузырек с «колдовским зельем», как мысленно окрестила отвар Анька, перекочевал в ее сумочку.
– Ну, гляди, – вновь построжала бабка, – как все сполнится – не забудь про оплату! А забудешь – надо быть, сама приду и потребую.
– Договорились, – усмехнулась Анька. – До свидания!
– Удачи тебе, касатка! – И милая старушка расплылась в улыбке.
* * *
На сей раз в гостях у дядь-Леши никого не было. Возможно, поэтому новый Анькин визит он воспринял гораздо спокойнее. Впрочем, в разговоре все равно чувствовалась обоюдная скованность, хотя щекотливую тему прошлого Анькиного вторжения они оба усердно обходили стороной.
День был субботний, и потому он возился по хозяйству – обирал жуков с картофельной ботвы. Анька принялась помогать. Дело было знакомое, брезгливости она не испытывала, к тому же ей сейчас хотелось такой вот обыденности – пусть руки будут заняты, раз уж скрыть их дрожь невозможно. Говорили, что давить жука бесполезно, все равно либо сам выживет, либо успеет потомство оставить. Личинок и взрослых насекомых, собранных с картошки, дядь-Леша кидал в бидон с керосином, который стоял тут же, на огороде, в тенечке. Как ни старалась Анька, платье, ладони и волосы мгновенно пропахли, и потом она еще долго переживала – руки хоть отмыть можно, а смену одежды она с собою взять не додумалась. Но дядь-Леша таких вещей, казалось, не замечает.
Наконец зашли в дом.
Ее все еще потряхивало, ей по-прежнему было неуютно – но на этот раз, к счастью, не из-за того, что дядь-Леша не был рад ее приезду, а от того, что она сама не была уверена в правильности задуманного. Пузырек, лежащий в сумочке, оставленной на печном приступке, словно жег ее на расстоянии. И сердце подскакивало, расположившись где-то не на положенном месте. Как все будет, когда она подольет отвар в дядь-Лешин чай? Сработает ли зелье сразу? Или придется подождать неделю-другую: вернуться домой и уже там надеяться, что дядь-Леша вот-вот примчится на машине с шашечками, чтобы просить у мамы руки и сердца ее дочери?
– Дядь-Ле-ош, – нерешительно произнесла она, – а можно я у тебя сегодня останусь?
Он нахмурился, выглянул зачем-то в окно, почесал бровь.
– А мама?
– Она знает, что я здесь, – глядя в глаза, соврала Анька. – И я ее предупреждала, что скорее всего задержусь тут до завтра.
– Как-то это все… неправильно, Анют!
И тут над деревней смачно раскатился гром. Еще минуту назад светило солнце и натужно орали петухи – и вдруг зашумело, зарокотало, задуло. Мгновенно стемнело так, будто наступил вечер, а потом ливануло как из ведра. Анька рассмеялась:
– Неправильно – это выдворять гостей в такую погоду, дядь-Леш!
Он несмело улыбнулся в ответ, и на сердце у Аньки чуть-чуть потеплело от этой улыбки: раз он уже не сердится, значит, и не прогонит.
– Ну, тогда давай ужинать! – по-простому предложил он.
Во время ужина Анька улучила момент и опорожнила пузырек с зельем. Дядь-Леша, запивавший толченую картошку квасом, ничего не заметил.
– Спой мне, пожалуйста! – подрагивая от напряжения и обнимая себя руками за плечи, чтобы скрыть эту дрожь, попросила Анька.
Дядь-Леша подхватил гитару, с видимым удовольствием провел по струнам и уточнил:
– Нашу?
– Нашу, – согласилась Анька. Ей было абсолютно безразлично, что он будет петь, – ей просто необходимо было свыкнуться с тем, что дело сделано, и отыграть назад нельзя, и как оно обернется дальше – неведомо. Дядь-Леша улыбался и пел, и никаких видимых изменений в нем не наблюдалось, и на Анькины робкие взгляды он отвечал прямо и без смущения…
Потом он отложил гитару и, вдруг засомневавшись в чем-то, проговорил:
– Поздно уже. Я тебе на терраске постелю, где вы с мамой обычно спали.
