— На «просто так» бажбанов разводят[1], — помрачнел чуть сильнее он. — А если беса гнать, то паси сазана, я тебе ботанику почитаю. Луну крутить не стану, а чтоб тальяну не ломать, а так, порожняки погонять, так это завсегда, без звякала разнузданного, баланду потравить можно. Булки греть с малолетки не канало, а в быки-рогомёты подаваться никогда мазы не было, так что прилепился я к крадунам и скоро, как лощёнок, уже перешёл в бегало с паханом. В бездорожь не лез, шниво ямы не ландал, по броду с зябликами пролётку не бил. Больше лисовал, краснуху лепил, да бил в потолок на майданах. Алтушки появились, но я уже тогда по воровскому ходу себя держал, а после байровал меня один блат-каин на ермолагу, хоть мне лебедей мочить — не по душе заходило. Да только михрютка чукавый попался, тубан поднял, завайдонил, а вши цветные — тут как тут. Спеленали, оглянуться не успеть, как уже осудился. Иван Иваныч лапшу в ёлочку пришил, ни оторвать, ни бросить. Заехал я на нары рога мочить до звонка уже бетушным, так что грев всегда шёл, от кондома до батона. И барабульки, и ландирки, и индюк с лисичками. Ни рогам ни танктистам заминехать меня не светило. Алямс-тролямс, ваши не пляшут, и в разбег. Сошёлся с жужу расписными, они растолковали, где надо идти на клей, а где мотня порватая. Где на шальную можно, а где лучше вальсом чесать. От души им. Откинулся, а дальше — собрал вольную дружину, кругом-бегом, чохом, дела в розницу, а когда и бобылём, благо, лукич верный всегда со мной, так что и паутину развести, и раскоцать тормоза, и Варшаву делать — всё в кикипиш. Но в общак всегда заводил и к хозяину регулярно заезжал, мазу держал, а потом короновался и скоро стал смотрящим. Тут как раз подкатили лихие девяностые, беспредел вокруг, надо авторитет укреплять, а то апельсины так и заноровили запарафинить, офаршмачить без предъяв и прави́ла воровского. Пришлось некоторым банки ставить, камстролить, а кого и в доску пускать или с абдасты шпалить почём зря. Но никогда вглухую не дёргал. Даже если выходил полный блудняк. Ну, на то и гайменники файные есть, чтоб парчушек без берегов заземлять. Короче, как пел один нотный лабух с веником: «Спины не гнул, прямым ходил, и в ус не дул, и жил, как жил, и голове своей руками помогал!».
После столь искромётной и длинной тирады, старик, чуть запыхавшийся, сдвинул брови и сразу, будто его загар ещё больше сгустился и заматерел калёным гранитом, потемнел лицом. Хоть это просто тучи сгустились, сталкиваясь в кучу малу на небесах, поджимая друг друга в бока, стараясь выжать сок дождя, чтобы облить им сухую утомлённую жаром нетерпения землю. И теперь старик, страшно смахивающий на весёлого злого Мефистофеля, резко оборвал рассказ, будто неожиданно желая подвести итог:
— Ну что? Расход по мастям?[2]
И как последний штрих, доводящий до апофеоза жути, лиловое небо в лобовом стекле перерезала ослепительная молния, и тут же грохнул пушечный удар грома. И пал удушливый ливень, будто душ заработал.
А старик вдруг так же неожиданно смягчился, как ни в чём не бывало, лучезарно улыбнулся стальным оскалом и по-доброму, тоном легче, почти душевно спросил:
— Ты как, вообще, понял хоть слово?
— Не особо, — не стал скрывать шофёр, хоть и всё отлично разобрал.
— Ну, слушай тогда по-простому, — выпустил последний дым и кинул окурок в окно старик. — Ты, мил человек, не огорчайся, это я так, проверял, кто тут рядом со мной баранку крутит. А ты не забздел, не начал блатную музыку разводить, а честно ответ сдержал. Это мне по нраву. К таким людям я уважение имею.
— Что ж, это льстит моему самолюбию, — улыбнулся шофёр. — Я тоже люблю по-простому, без обиняков и заходов из-за угла. Ведь я давно рулю. Людей тьму насмотрелся. Разных. Хороших и плохих, умных и дураков. И немного человека послушав, могу для себя вывод составить, кто передо мной сидит. Чем дышит, чего хочет, чего ждать от него можно. Работа предрасполагает. Профессиональное это у меня.
— Навык добрый. Но ляпнул ты сперва не то немного. А меня по привычке зацепило и понесло. Не то, чтоб нервы сдавали, а просто уже сдерживаться не захотелось. При моих делишках, уже всё равно, что там и как. Да пёс с ним. Чай, не в «автозаке» я, а на волюшке вольной, а тут совсем другой базар. Начнём сначала.
— Пожалуйста, — великодушно кивнул шофёр и достал сигарету. Зажигалка предательски вывернулась из пальцев и упала куда-то вниз, на коврик. Он не стал искать её сейчас. Нажал прикуриватель на панели, дождался, пока тот выскочит, потом поднёс багряный светлячок к кончику, прикуривая.
Старик тоже повторил номер с «Примой», решив составить компанию. Чуть покрутил ручку, опуская окно, делая щель для вентиляции. Неугомонные настырные капли ливня тут же, дробясь, стали запрыгивать внутрь, на плечо стариковского пиджака. Тот насмешливо посмотрел на промокающую ткань, фасонно стряхнул морось и кашлянул:
