— Хорошо, я должен подумать, — услышал я свой собственный голос.
Я вернулся в камеру и стал думать о предложении Лоай. Я слышал истории о людях, которые соглашались сотрудничать с израильтянами, но они были двойными агентами. Они убивали своих кураторов, прятали оружие и пользовались каждой возможностью, чтобы нанести Израилю чувствительный удар. Если я скажу «да», размышлял я, Лоай быстро освободит меня. Он, возможно, даже даст мне настоящее оружие, и этим-то оружием я и прикончу его.
Пламя ненависти бушевало в моей груди. Я хотел отомстить солдату, который так жестоко избил меня. Я хотел отомстить Израилю. Даже если месть будет стоить мне жизни — мне было все равно.
Но работать на Шин Бет — значит рисковать куда больше, чем подвергать себя опасности, покупая оружие. Наверное, следует выбросить все это из головы, спокойно досидеть в тюрьме, выйти на свободу, вернуться домой и закончить школу, помогать маме и возиться с братьями и сестрами.
На следующий день охранник привел меня в кабинет в последний раз, через несколько минут после меня вошел Лоай.
— Как дела? Кажется, ты чувствуешь себя лучше. Хочешь пить?
Мы сидели и пили кофе, как старые добрые друзья.
— А что если меня убьют? — спросил я, хотя на самом деле совсем не переживал по этому поводу. Я только хотел заставить его думать, что мне страшно, чтобы он поверил, будто я всерьез размышляю о его предложении.
— Позволь мне рассказать тебе кое-что, Мосаб, — начал Лоай. — Я работаю в Шин Бет восемнадцать лет, и за это время я знаю только одного человека, которого разоблачили. Все эти люди, которых ты видел убитыми, не имели к нам никакого отношения. Палестинцы начинали подозревать их, потому что у них не было семей и они вели себя подозрительно, вот их и убивали. Мы так защитим тебя и позаботимся о тебе, что никто ничего не заподозрит. О тебе никто не узнает.
Я смотрел на него долго и пристально.
— Ладно, — наконец произнес я. — Согласен. Вы меня сразу отпустите?
— Ну и отлично! — просиял Лоай. — К сожалению, освободить тебя прямо сейчас мы не можем. Поскольку вас с братом арестовали сразу после Саламеха, история попала на первую полосу
Они отвели меня обратно в камеру, где я просидел еще пару недель. Я не мог дождаться момента, когда выберусь из «Маскобийи». Наконец однажды утром охранник сказал мне, что пора идти. Он надел на меня наручники, но на этот раз не за спиной, а спереди. Никакого вонючего колпака. И впервые за сорок пять дней я увидел солнце и вдохнул свежий уличный воздух. Я дышал полной грудью, наполняя легкие и наслаждаясь ветерком, щекочущим лицо. Забравшись на заднее сидение фургона «форд», с наслаждением плюхнулся на сидение. Был жаркий летний день, и металлические браслеты, сковывавшие руки, сияли на солнце, но мне было все равно. Я чувствовал себя свободным!
Два часа спустя мы приехали в тюрьму «Мегиддо», но потом еще час сидели в фургоне, ожидая разрешения въехать. Когда разрешение, наконец, было получено, нас отправили к тюремному врачу, который осмотрел меня и сказал, что со мной все в порядке. Я принял душ с настоящим мылом, получил чистую одежду и туалетные принадлежности. На обед я поел горячего — впервые за долгое время.
Меня спросили, к какой организации я принадлежу.
— ХАМАС, — ответил я.
В израильских тюрьмах каждой организации позволялось опекать своих людей. Расчет был на то, что такое положение либо уменьшит некоторые социальные проблемы, либо создаст еще больший конфликт между группировками. Если заключенные направят свою ярость друг на друга, у них останется меньше энергии на борьбу с Израилем.
Попадая в тюрьму, каждый заключенный должен был объявить о своей принадлежности к какой-либо организации. Нам приходилось выбирать: ХАМАС, ФАТХ, «Исламский джихад», Народный фронт освобождения Палестины (НФОП), Демократический фронт освобождения Палестины (ДФОП) или что-то другое. Мы не могли быть сами по себе. Заключенным, которые
