В один прекрасный день на пороге наконец появился брат Юсеф, и я был счастлив увидеть его. Израильтяне разрешали нам иметь ножницы, и мы остригли его наголо, чтобы помочь избавиться от запаха, приобретенного в центре дознания.
Юсеф не состоял в ХАМАС, он был социалистом. Он не верил в Аллаха, но не отрицал существования Бога. Это сближало его с Демократическим фронтом освобождения Палестины. ДФОП боролся за Палестинское государство, в отличие от ХАМАС и «Исламского джихада», которые стремились к исламскому государству.
Через несколько дней после приезда Юсефа нас пришел навестить мой дядя Ибрагим Абу Салем. Он был под административным арестом два года, хотя никаких официальных обвинений против него не было выдвинуто. И поскольку Израиль считал его опасным, ему предстояло просидеть здесь еще долго. Как VIP-персона ХАМАС дядя Ибрагим мог свободно передвигаться по блоку предварительного заключения и собственно тюрьме. Он пришел к нам, чтобы убедиться, что с его племянником все в порядке, и принес кое-какую одежду. Такая забота была совсем не свойственна моему дяде. Я хорошо помнил, что, когда мой отец сидел в тюрьме, дядя бил меня и издевался над моей семьей.
Ростом около метра восьмидесяти, Ибрагим Абу Салем походил на сказочного героя. Из-за огромного живота — доказательства его любви к чревоугодию — дядя производил впечатление веселого и добродушного гурмана. Но меня не проведешь. Я знал, что дядя Ибрагим — жалкий, самовлюбленный человек, лжец и лицемер — полная противоположность отцу.
И все же в стенах «Мегиддо» к нему относились, как к королю. Все заключенные — независимо от того, к какой группировке они принадлежали, — уважали дядю за его возраст, его педагогические способности, работу в университетах, политические и научные достижения. Обычно лидеры пытались извлечь пользу из таких визитов и просили его прочитать лекцию.
Все любили слушать выступления дяди Ибрагима. В эти моменты он напоминал не лектора, а, скорее, актера. Он любил смешить людей, рассказывал об исламе очень доступно и просто, чтобы любой человек мог понять его.
В тот день, однако, никто не смеялся. Все сидели тихо, с широко раскрытыми глазами, и слушали, как Ибрагим страстно говорит об изменниках, которые обманули и предали свои семьи и стали врагами палестинского народа. По манере его речи мне показалось, будто он говорит мне: «Если ты что-то скрываешь, Мосаб, лучше расскажи об этом сейчас».
Конечно, я ничего не рассказал. Даже если бы Ибрагим подозревал меня в сотрудничестве с Шин Бет, он не отважился бы заявить это прямо в лицо сыну шейха Хасана Юсефа.
— Если тебе понадобиться что-нибудь, — сказал он перед уходом, — дай мне знать. Я похлопочу, чтобы тебя поселили поближе ко мне.
Стояло лето 1996 года. Хотя мне было только восемнадцать, я чувствовал себя так, будто за эти месяцы прожил несколько жизней. Через пару недель после визита дяди надзиратель зашел в комнату девять и выкрикнул: «Восемьсот двадцать три!» Я поднял голову, удивленный тем, что услышал свой номер. Затем он назвал еще три или четыре номера и велел нам собирать вещи.
Когда мы ступили из камеры в пустыню, жара обожгла меня, как дыхание дракона, и на мгновение закружилась голова. Перед нами простирались бескрайние верхушки огромных коричневых палаток. Мы прошли мимо первой секции, второй, третьей. Сотни заключенных сбежались к высокому забору из металлической сетки посмотреть на новичков. Мы подошли к секции пять, ворота качнулись, открываясь. Нас окружила толпа человек из пятидесяти, все обнимали нас и пожимали руки.
Потом нас провели в палатку администрации и снова спросили, к какой группировке мы принадлежим. Я отправился в палатку ХАМАС, где меня встретил эмир и пожал руку.
— Добро пожаловать, — сказал он. — Рад тебя видеть. Мы гордимся тобой. Твоя койка скоро будет готова, позже ты получишь полотенца и необходимые мелочи.
Каждая секция тюрьмы состояла из двенадцати палаток. В каждой палатке стояло двенадцать кроватей и двенадцать ящиков для личных вещей. Максимальная вместимость секции — двести сорок человек. Прямоугольная территория обнесена забором с колючей проволокой. Секция пять разделялась на четыре части. Стена, сверху защищенная колючей проволокой, делила секцию с севера на юг, а низкий забор — с востока на запад.
В квадратах один и два (верхний правый и левый) стояли по три палатки ХАМАС. В квадрате три (нижний правый) — всего четыре палатки: ХАМАС, ФАТХ и одна общая для ДФОП/НФОП и «Исламского джихада». В квадрате четыре (нижнем левом) находились две палатки, одна для членов ФАТХ и одна для ДФОП/НФОП.
В квадрате четыре также имелись кухня, туалеты, душевые и зона для надзирателя и работников кухни, а также чаши для вуду. Мы строились на молитву на открытой площадке в квадрате два. И, конечно, на каждом углу стояли сторожевые вышки. Главные ворота, ведущие в пятую секцию, располагались между квадратом три и квадратом четыре.
