Сияние, снизошедшее на него, было светлым, но совсем иным, чем те заклятья, что он швырял во врага раньше. Оно, прозрачное, незамутненное, как августовский воздух, и вместе с тем острое и жесткое в том, что ощущалось надежной преградой для каждой атаки, окружило его широким кругом. Свет этот просто отторгал магию, что соприкасалась с ним, мигом разогнал плотную сеть заклятий, сплетенных усилиями Далхана вокруг Дика, и корнуоллец на долю мгновения, ошеломленный столь благополучным ответом на выражение одновременного отчаяния и надежды, замер. Но быстро спохватился. Приободренный, он решил упрочить успех и начал читать молитву — первую, которая пришла ему в голову — "Отче наш". Да, собственная защита рухнула, но зато новая, прозрачная, развернулась шире и, хоть и невидимая глазом, стала куда более реальной, чем вода и камни под ногами.
Далхан сдвинул брови. Он вздрогнул всем телом, словно бы от омерзения, резко сжал кулак, и ощутимой волной, смявшей воздух в гармошку, прокатился удар, теперь гораздо более сильный, чем прежде, несколько раз. Но атака не просто погасла в новой ограде — волна отразилась назад, пусть и слабее. Облаченный в черное отшатнулся от собственного заклинания и взглянул на молодого воина с зарождающимся гневом.
— Ты, я вижу, напрашиваешься на иной разговор, — сказал он. — Ты не боишься, что я приму решение просто убить тебя?
Дик не ответил. Он закончил молитву, начал другую — "Аве Мария", а затем и "Символ веры". Окружившая его стена была незыблема, и Серпиана вместе с Трагерном только радовались, что успели добраться до родника, возле которого стоял корнуоллец, и оказались в несокрушимом кольце. Молодой воин испытывал удивительный подъем, просветленность и уверенность, причем не в себе. Впервые за свою жизнь он, по сути очень гордый человек, охотно отдал в чьи-то руки право решать за себя. Сие не означало, что он и дальше собирался позволять вести себя за руку или радоваться своему пассивному положению, — его характеру это ни в коем случае ие соответствовало. Но сейчас все было иначе, и в смиренной надежде на небесное вмешательство он видел некую высшую добродетель.
Разозленный Далхан давил теперь уже всей своей магической мощью, но чем больше сил он прилагал, тем крепче становилась незримая стена… Впрочем, не такая уж незримая. Теперь, когда по ней поминутно разливались ярко брызжущие бледно-синим и алым дрожащие всплески магического марева, преграда светилась.
Но Дику некогда было любоваться. Пусть даже обращение к Богу надежно защитило его от попыток чужака его уничтожить, но неизвестно, не додумается ли Далхан до чего-нибудь еще, не придумает ли, как обойти стену, когда немного подрастратит пыл и успокоится. А значит, надо как-то выбираться из пещеры. Но даже двинуться с места было страшно. И тогда, подставив ладони исходящей от родника силе, корнуоллец плавно вобрал ее в себя, пока не стало звенеть в ушах, а колотье в кончиках пальцев забеспокоило болезненно, и, представив себе берег моря, потянулся туда.
Почуяв что-то, Серпиана вцепилась в локоть молодого воина, Трагерн схватился с другой стороны в тот миг, когда контур тела Дика уже начал истаивать, вцепился с диким воплем страха — и успел в последний момент. От его толчка Ричард шатнулся и упал, в падении подставил руки. Они ушли не в ледяную воду пещерною родника, а-по запястья — в плотный, слежавшийся песок, перемешанный с галькой, а в лицо ударил пахнущий водорослями влажный и холодный ветер. Сверху на Дика рухнул Трагерн, еще не успевший закрыть рот, а слева очень мягко и почти на ноги приземлилась девушка. Лук из руки она так и не выпустила. Серпиана огляделась первой.
Серые волны накатывались на пологий берег, сглаженный прибоем, мрачное, серое, как стальной клинок, небо сулило скорый дождь, так что в этом Дик и Трагерн нисколько не ошиблись. Сразу за галечной кромкой начинались горы, поросшие когда кустарником, а когда и лесом, сперва невысокие, а затем постепенно набирающие высоту. Ветер дул пронизывающий, и девушку, одетую лишь в рубашку и платье, мгновенно прохватило до костей. Она поежилась, обхватила себя руками, для чего отпустила лук, и тот мягко упал на камни. Тетива с него куда-то пропала, словно ее и не было.
— Ты в порядке? — спросил корнуоллец, с кряхтением поднимаясь на ноги.
Трагерн все еще валялся на земле, растирая колено, которым хорошо приложился о камень, вылетая из портала.
— В порядке, — простонал он.
— Я не тебя спрашиваю. Серпиана, ты не ранена?
— Нет. — Девушка обернулась к спутнику. — Я быстро уворачиваюсь.
— Ну и молодец. — Он подошел, обнял ее и сжал так крепко, что обычная девушка, наверное, запищала бы от боли. Серпиана же прижалась к нему, потерлась щекой о его куртку. — Тебе холодно?
