— Били мы молотом по наковальне, кистеней уйму наделали… Приходи, разбирай! Бей по головам дворянским, коли нужно будет. А про старосту скажу: таковым быть уж больно подходящ Николай Усов. Все мы его знаем: разумен!
Выбрали в старосты Усова. Помощников ему подобрали: целовальников, дьяка. О дружине потолковали, об осадных избах для ожидаемого войска.
Темнеть стало. Туляне, довольные, оживленные, расходились.
Через несколько дней в Тулу вступил с войском Илейка.
В конце марта опять нежданно-негаданно появился у Болотникова Агафон Крутков, и была опять у них тайная беседа.
— Слухай, Иван Исаевич. Стояли царские войска, князь Андрей Хилков, Пушкин да Одадуров, под Дедиловым. Я к ним приладился. Появились у нас под Дедиловым, в царевом то есть войске, стрельцы из-под Тулы, и вот что они сказывали. Под Тулой стоял с войском царский воевода князь Воротынский. Повеление должон был исполнять. Тулу взять, гилевщиков, дескать, побить. А из Тулы народны полки, царевич Петр Федорович с князем Телятевским, как вдарят по Воротынскому — начисто разгромили войско его. Воротынский да с им Истома Пашков бежали вместе с прочими.
— И Истома Пашков побежал! Славно! — Болотников улыбнулся.
— Ты что, воевода, смеешься? — удивился Агафон, уловив какой-то особый смысл в улыбке Ивана Исаевича.
— Про Истому Пашкова подумал: так его, предателя! Ну, ладно, сказывай далее!
— И от вестей тех у нас под Дедиловым, в царском то есть войске, многие ратные люди смутилися да испужалися. А тут вскорости по нас вдарили. Одадурова убили, Хилков князь, Пушкин и все мы от Дедилова побегли. Вот и снова я в Калуге объявился с вестями.
Болотников торжествовал, лицо его вспыхнуло румянцем.
— Добрые вести твои, Агафон. К Туле ход ныне открыт. А ты послужил верой-правдою делу народному. Спасибо, друг! Спасибо!
Великопостные недели уходили быстро. На страстной начал таять снег. Война временно затихла. Яркое солнце пригревало голодавших, отощавших калужан. Звеня, бежали ручьи к Оке. Ребятишки гоняли лодочки, делали запруды. Торжественно выступали на улицах грачи. В небесах высоко-высоко тянулись косяки гусей, уток, журавлей…
На стенах кремля постоянно толпились люди: ждали, когда вскроется река. В страстную пятницу лед с треском тронулся. Калужане глазели со стен, как одна смелая женка перепрыгивала со льдины на льдину. Близ того берега она провалилась в воду по грудь и все-таки добралась до земли. На стене облегченно вздохнули.
На стену поднялся Болотников. Люди расступились. Он громко поздоровался, отвечая на приветствия.
— Вот и весна-красна грядет… — сказал воевода, вдохнув широкой грудью еще по-зимнему прохладный воздух.
Приложив руку козырьком ко лбу, он стал глядеть на реку.
— Шут их ведает, что они там строят. На обоих берегах плоты зачем-то ставят.
Вдали, на берегу Оки, стоял князь Мстиславский. Хмуро и недовольно смотрел он на несущиеся, с треском наползающие одна на другую льдины. Князь думал:
«Как бы и вор не уплыл из Калуги, как эти льдины. Лазутчики сказывают: много у его лодок с солью да барж. Посадит на них войско — и пошел… Беда будет, если на Волгу вырвется: у тамошних народов снова гиль подымет. Нет, на низ его пускать нельзя!»
По приказанию Мстиславского уже второй день на реке укрепляли плоты, на которых ставили пушки.
Болотников посмеивался:
— Ну вот и пушки на плоты тянут. Боятся вороги: на них прорвусь.
Стоявший рядом пылкий Юрий Беззубцев радостно воскликнул:
— Что ж, воевода, на Волгу так на Волгу. Там пожар зажгем. Небо с овчинку царю покажется. Славно!
— Нет, Юрий! Туда позже двинусь. В Тулу пора.
В страстную субботу калужане шли святить куличи, пасхи, крашеные яйца. По всему городу проносился предпасхальный звон. После церковной службы начались еда и питье. Поститься надоело. Хотя запасы у калужан сильно уменьшились, а все же кое-что к этим дням приберегли, и на столах появилась разная снедь. Брага, пиво, мед, зелено вино поглощались подчистую. Опять пошли кулачные бои. По старине, по дедовскому обычаю уродовали друг друга.
Когда вода несколько спала, Болотников, Олешка и Масленников скрытно переехали ночью на дощанике на тот берег Оки, хотя и рисковали нарваться на заградителей. Но воевода риска не боялся. Углубились в лес и не спеша пошли с самопалами за плечами к Акиму Масленникову.
Болотников как сел в лодку, так и сбросил с себя все воинские тяготы. Когда Андрей Петрович заговорил с ним о войне, он недовольно сдвинул брови, сказал:
— Петрович! Нишкни! Дай передохнуть!
Смущенный Масленников замолчал. Олешка радовался, глядя на весну-красну. Леса зеленые надвигались со всех сторон, шумели, манили идти куда-то бездумно, глядеть без конца на синее небо, на зелень из-под прели, слушать пение птиц.
Закуковала кукушка. Иван Исаевич крикнул:
— Кукушка, кукушка, сколь мне жить?
В лесу было тихо. Только в вершинах деревьев шумел ветерок.
— Не ответила. Ужели смерть скоро? Э, да ладно!
По лицу воеводы прошла легкая тень. В глазах запала печаль.