Он опять уселся на диван и поманил валявшуюся на пушистом ковре Томку. Та радостно вскочила и с весёлым визгом плюхнулась рядом с Русиным, сразу же прильнув к нему всем телом и сунув руку ему под халат.
— Ну-у?.. — капризно протянула она, нащупав безжизненно опавший пенис Русина.
— Тише, тише! — успокоил её тот. — Всему своё время. Всё будет! Ещё не вечер!
В это время из ванной вышла Аллочка.
— Слушай, Алла! — ласково улыбнулся ей Русин. — Сейчас с мальчиками моими потрахаешься прямо здесь, на ковре. Я, знаешь ли, люблю на такие вещи смотреть! А я тебе за это денежек в два раза больше заплачу. Так что не переживай!
— Ничего себе! — тут же вскричала с шутливым возмущением обиженная Томка. — А мне?! Я тоже в два раза больше хочу!
— Тоже хочешь? — игриво подмигнул ей Русин. — С охранниками моими?.. На ковре?..
— Хм!.. — пренебрежительно фыркнула девушка и презрительно дёрнула плечиком. — Подумаешь! Да без проблем! Хоть с целой ротой! Деньги только — плати!
— Ладно, ладно! — лениво отмахнулся от неё Русин. — Уймись! Будут тебе деньги. Будешь хорошо работать — и тебе накину. Давай, старайся!
Тома замолчала и, прижавшись сбоку, принялась медленными, волнообразными движениями тереться об него всем телом, одновременно лаская рукой пенис.
Русин не обращая больше на неё никакого внимания взглянул наконец на Аллочку.
Та стояла неподвижно и смотрела на него с таким беспомощным и беззащитным выражением лица, что у него защемило сердце. Он не выдержал и отвёл глаза.
Вошли охранники…
Аллочка не улетела в понедельник. Русин не смог с ней расстаться. («Ты можешь остаться ещё на несколько дней?» — спросил он её в воскресенье вечером. — «Как ты скажешь, так и будет», — ответила она просто.) Он лежал на кровати ночью, смотрел на её тихое, спящее лицо, слушал её ровное дыхание и чувствовал, как к горлу подкатывается ком, и слёзы закипают на глазах. А душу переполняет нежность. Заливает, как вешняя вода луга весной в половодье.
Охранников он теперь ненавидел. Те это чувствовали и прятались от него, стараясь не попадаться лишний раз на глаза. Вообще в доме царила мёртвая тишина. Все ощущали, что происходит нечто необычное.
Прошла неделя. Впервые за все эти годы Русин на выходные никого не выписал.
— Скажи, не надо пока, — смущённо сообщил он повару, бегая глазами. Ему отчего-то было стыдно.
Повар лишь коротко глянул на него, помялся, но ничего не сказал.
— Это временно, — хрипло добавил Русин и сразу же вышел.
Но эта сцена подействовала на него отрезвляюще. Он вдруг совершенно ясно осознал, что всё, конец! Никакое это не «временно». Это окончательно. Прежняя жизнь кончается. Начинается что-то новое. Хорошее ли, плохое — это пока неясно, это покажет только будущее, но — новое! Он тонет. Тонет, тонет, тонет… Погружается в какую-то сладкую, манящую бездну… И погружается с радостью, и спасаться ему из неё вовсе не хочется.
Он любит Аллочку! Любит — и всё тут. Несмотря ни на что. И душа его, воля, разум, здравый смысл — всё растворяется, как железо в кислоте, в этой всепоглощающей любви. В любви и нежности.
Всё рушится! Весь его мир. Весь его с таким трудом созданный рай. Ева уже протянула, смеясь, руку к яблоку, а он стоит рядом и ничего не может сделать. Не может ей помешать. Яд любви уже проник в его вены и лишил воли. Яд любви и нежности. Нежности и любви… Нежность и любовь… Любовь и нежность…
«Нежность», «нежность»!.. — криво усмехнулся Русин и тряхнул головой. — Рифмуется, как известно, в русском языке со словом «промежность». И это, похоже, неспроста… Ладно!! Посмотрим!
— Ну что? — нарочито-небрежным тоном первым делом спросил Русин у выбежавшего ему навстречу повара, заходя в дом. — Улетела?
— Да, всё в порядке, Вадим Евгеньевич, улетела! — спеша, затараторил тот.
— Спросила что-нибудь? — дрогнувшим голосом глухо поинтересовался Русин, опуская глаза. — Почему, мол, да как?
— Нет, ничего не спросила, Вадим Евгеньевич, — испуганно пробормотал повар. — Только побледнела очень, — после паузы тихо добавил он.
— Я тебя не спрашиваю, блядь, побледнела она или нет!! — в бешенстве заорал Русин и швырнул снасти на пол. — Я тебя спрашиваю просто, что она сказала!! — он грохнул изо всех сил дверью своего кабинета и повернул ключ на два оборота.
Постоял немного, переводя дыхание и успокаиваясь, и лишь потом медленно подошёл к столу. На столе, на самом видном месте, лежало её колечко. Дешёвенькое, тоненькое, с каким-то маленьким невзрачным камешком. Больше ничего. Ни записки, ничего.
Русин принялся пить. Не так, как раньше, а по-настоящему. Он пил, напивался, засыпал прямо за столом, просыпался и снова пил. День… другой… третий…
Надо выдержать, надо выдержать! — твердил он про себя. — Хотя бы две недели. А потом уже посмотрим. Если ничего не изменится, не спадёт это наваждение — ну, можно и жениться в конце концов. Всё же в моих руках! Как я захочу, так и будет. Где она живёт известно, чего там!.. Прикажу — завтра же опять привезут.
