Страшно оказаться в чужом для себя времени, и в роли предназначенного на заклание агнца. Повторить трагическую судьбу царевича, казненного по приказу собственного отца, царя Петра Алексеевича, как-то не хочется, но иного выбора уже нет. Противостояние между сыном и отцом зашло слишком далеко, и очень много тех, кто желает им смерти. Остаться в живых может только один из них — и выбор страшен. Или принести себя в жертву величию создаваемой империи, либо поднять руку на отца, и тем дать России иное будущее…
— Беги, царевич!
Грохнул выстрел, сени заволокло густым пороховым дымом, и тут же Алексей услышал предсмертный хрип. Ошибки быть не могло — убили одного из его охранников, Никодима, того самого, что привел жить в этот заброшенный домишко на окраине Замоскворечья.
— Дерьмо! Попался!
Алексей выругался, левой рукою взвел ударник замка до щелчка, поднял пистолет — и вовремя. Из сеней на него, размахивая тесаком, вывалился бородатый мужик в рваном полушубке, черная борода, раззявленный в крике рот — палец потянул спусковой крючок. От удара кремня по огниву полыхнул порох на полке — и через полсекунды грохнул выстрел, руку дернуло. Все перед глазами заволокло густым дымом.
В темном помещении, освещенном только горящей лучиной, вообще не стало ничего видно. Слышался только хрип еще одного умирающего человека — все же с двух метров он не промахнулся, а это при здешнем примитивном оружии немало значило. Бросился вперед, наступил на что-то мягкое, едва не споткнулся, выскочил из дымного облака — в раскрытую настежь дверь валили клубы морозного воздуха.
— Живьем имай!
Прямо на пороге нарисовался еще один громила, совершенно точная копия прежнего, от одежды до бороды. Вся разница, что в лунном свете виднелась раззявленная пасть с черными проплешинами выбитых зубов, да крик раздался совсем иной, полный животной ненависти.
— Митьку вбили, братана!
Крик прервался хрипом — Алексей так и не понял, откуда в руке взялась шпага, и когда успел отшвырнуть пистолет. А дальше клинком он ткнул чисто машинально, словно на тренировке, попал острием прямо в шею. Сталь легко проткнула горло, он сам не ожидал подобного. Время будто замедлилось перед глазами, он видел все до малейших деталей, причем совершенно рефлекторно, и не испытывал никаких чувств, словно вместо него был кто-то другой. Ведь убил за прошедшие секунды двух человек, мимоходом, словно всю жизнь занимался этим делом, а не второй раз в жизни.
Да, в Афганистане приходилось стрелять из пулемета по человеческим фигуркам, что мельтешили в прицеле, но там была чужая для него война, за которую он страшно заплатил. А здесь, в этом проклятом восемнадцатом веке, в новогоднюю ночь наступившего 1718 года, он собственной рукой начал убивать, при этом не испытывая никаких сомнений и душевных терзаний. И как можно о таком было помыслить раньше?!
— Держи его! Имай злодея, робя!
— А вот и хрен!
К нему бросились двое, отчетливо видимые в лунном свете на белом снегу, на котором он заметил несколько черных пятен — разумом моментально понял, что то был хозяин дома, второй его охранник и один из напавших служителей Преображенского Приказа.
— Живьем брать!
Во двор ворвались еще несколько человек, но уже не в полушубках, а солдатских зимних плащах-епанчах, с фузеями — отблески «волчьего солнышка» отражались на примкнутых штыках.
— Суки!
Алексей рванулся за приземистое строение — такие баньки имеются во всех московских дворах. Там был единственный путь к спасению, который ему показали сразу, как только он пришел в тайное пристанище, которое на самом деле таковым не являлось.
— Лови злодея!
Преследователи были совсем рядом, отчаяние придавало сил. В собственной участи он нисколько не сомневался — если поймают, то мучить будут долго и крайне изощренно, набор всевозможных пыток здесь крайне обширный, так что лучше не пробовать их на собственной шкуре.
Мысли в голове текли отстраненно, пока бежал к единственному пути для спасения. Какая-то нескладная вышла у него жизнь, как не крути. Родился в последний год правления генсека, которого в народе прозвали «кукурузником». Учился на учителя труда, но попал служить в Афганистан. Там сгорел в «маталыге», потеряв одну руку начисто, искалечив другую, и получив обширные ожоги всего тела. Кое-как выжил, из плена свои выручили, и почти десять лет жил в подвальной комнатенке полным инвалидом, с тоской в глазах взирая на идущую мимо окна жизнь.
На смену «перестройки» социализма с «человеческим лицом» пришла самая настоящая оскаленная харя «дикого» капитализма, о котором раньше писали в учебниках, памятуя, что за триста процентов прибыли нет такого преступления, на которое не пошел бы буржуй даже под страхом виселицы. Пришлось познать эту аксиому на собственной смерти — в ноябре 1993 года напился спирта «Ройяля» — закономерно отравился, как многие тысячи бывших советских людей, от сего иностранного пойла.
Вот только вместо ада, где прислуга рогата, хвостата, мохната и суетлива, или рая, где везде благолепие, оказался в теле царевича Алексея Петровича. Причем в самый что ни на есть скверный момент его земного бытия — на пути в Петербург, где его с нетерпением дожидался «родитель». Царю Петру Алексеевичу сильно не понравилось бегство сына за границу, и обращение за помощью к цезарю и шведскому королю.
Что и говорить — призвал войска интервентов на русскую землю, так что расплата, как в поговорке — поделом врагу мука!
