Оказывается, эта вещь принадлежала учительнице. Внутри ободка Бадма теперь разглядел ее инициалы. И этот самый браслет собственноручно сорвал с руки учительницы главарь банды, которая после революции долго орудовала в окрестных хотонах. В той последней схватке, когда произошло это ограбление, муж учительницы, сам бывший педагог, а впоследствии чекист, погиб. Но банда была разгромлена, были перебиты почти все бандиты, однако главарю удалось уйти.
«Значит, мой отец был с бандитами, – ударяло в висках юноши. – Бандит, убийца! Разбойник!»
Весь свет переворачивался в голове парня, семь лет проучившегося в советской школе, где он научился многое понимать не так, как это понимали его предки. Ну ладно, к тому, что отец был зайсангом, Бадма относился терпимо. У русских были князья, дворяне, ну а у калмыков – нойоны, зайсангн. Титулы эти передавались из рода в род. И люди к этому привыкли, считали, что так и надо. Но одно дело зайсанг, и совсем другое – бандит, грабитель, убийца…
«А она, – думал Бадма об учительнице, – какая же она добрая! Ведь не выдала его. Ничего не сказала о браслете ни ребятам, ни ему самому. Только на прощанье зачем-то повторила слова: «Сын за отца не отвечает, – и по-матерински наставительно добавила – иди, Бадма, новой дорогой. Трудись и у тебя будут друзья и товарищи!»– Она даже понимает, как я мучаюсь, что нет у меня друзей, что все меня сторонятся. А браслет, нет чтобы забрать, раз это ее вещь, так наоборот посоветовала никому больше не показывать, спрятать подальше».
«Как теперь ходить по хотону! Как смотреть в глаза людям!» – кричал один голос в голове Бадмы.
«Но ведь никто, кроме самой хозяйки браслета, ничего не знает», – успокаивал другой, более громкий голос.
– Где ты его нашел? – услышал Бадма голос матери, выбравшейся из кибитки Услышал и, вздрогнув, бросил к ее ногам злополучный браслет, крикнул:
– Да, сын за отца не отвечает! Не отвечает! Но жена за мужа должна отвечать, если скрывала бандита!
– Побойся бога! – захлебываясь слезами, говорила мать. – Не был твой отец в банде. Но он согласился спрятать главаря бандитов. Мы боялись и его самого, и чоновцев, и всех на свете.
– И за страх он платил вам награбленным!
– Только страхом и платил, – возразила мать. – Из-за него я и высохла… Но этот браслет он мне предлагал. Но я знала, чья это вещь, и отказалась взять его. А вскоре после этого бандит исчез. Сказал, что вернется, и больше не появился. Дошли слухи, что его убили.
«Так, значит, мать ничего не знает о сокровищах старого погреба», – сделал вывод Бадма.
В этот вечер Бадма ушел в степь и ночевал с чабанами. А утром он вернулся домой с твердым намерением не раскрывать тайну старого погреба ни матери, ни властям. Отца уже не оправдаешь, а потерять такие сокровища было жалко.
Бадма стал каждое утро ходить на охоту. Придумывал себе самую трудную работу в саду. Но ничего не помогало ему избавиться от дум об отце – сообщнике бандита. Часто, словно отрывки из кино, в голове мелькали кошмарные картины налетов разнузданной банды грабителей на мирных людей, спящих в своих ветхих кибитках и убогих мазанках. И чаще всего он видел в этих кошмарах ее, свою учительницу, на которую он, Бадма Цедяев, семь лет смотрел, не сводя глаз, каждое слово хватал на лету, как галчонок перехватывает пищу из клюва матери. И всегда ему в такие моменты казалось, что учительница не закричала от боли и обиды, когда с ее руки бандит сорвал браслет. Даже если он ободрал ей руку до крови, она и тогда не закричала, а только с презрением сверкнула жгуче-черными глазами вслед грабителю. Да, она такая. Такой ее знали Бадма и все ученики.
Если эти кошмары являлись Бадме днем, когда сидел в конторе, рука застывала на счетах, работа прекращалась. А если вечером, он соскакивал с постели и бродил по саду, иногда бил пса, иногда ругался с матерью, которая лезла со своими вопросами: «Чего не спишь? Чего толчешься по ночам?» Будто не понимала, что с ним творится после ее откровения. Несколько раз Бадма подбегал к своему тайнику с намерением вытащить злополучный сундучок и унести его прочь, утопить, сдать властям. Но теперь ему казалось, что само прикосновение к тому сундучку вызовет душераздирающие крики множества ограбленных, избитых, зарубленных. И кто знает, может, мать выгораживает отца, говоря, что сам он в банде не был…
