Завоевать чем-то расположение Кермен Бадма больше не надеялся. Но думал о ней все время. Только грезы о ней способны были на какое-то время отвлечь его от кошмарных видений грязных отцовских дел. Но ее он даже в своих мечтах теперь неизменно видел рядом с Мергеном, ставшим вожаком молодежи хотона. Вчера у них, у комсомольцев, было мероприятие, они его назвали субботником, хотя дело было в воскресенье. Начали строить избу-читальню. За один день сплели стены из лозы и обляпали с обеих сторон глиной, замешанной с соломой. Еще один такой субботник – и хибарка будет готова. Когда они начали пристраивать к тыльной стенке конторы свой плетень, в подсознании Бадмы шевельнулась зависть к этим парням и девушкам. Целый день они работали с песнями и смехом, каких в хотоне раньше не слыхивали. Хотелось им позавидовать. Но сознание того, что всем этим безудержным весельем руководит Мерген, все портило. И Бадма обложился своими бумагами, целый день щелкал счетами, не выходя даже на обед, чтобы никого из этих счастливчиков не видеть.
А вечером, идя домой, понял, что он ненавидит Мергена, что он считает его врагом всей своей жизни, причиной всего, что случилось. Ведь если бы Мерген не прилип к Кермен, Бадме не пришлось бы так усердствовать с подарком. Не понес бы он имениннице злополучный браслет, а, следовательно, ничего бы не узнал об отце и жил бы себе преспокойненько. Мало-помалу всеми помыслами Бадмы овладевала злоба на соперника, ненависть не только к нему самому, но и ко всем его делам. И когда председатель попросил своих счетоводов прикинуть, сколько потребуется денег, чтобы хоть скудно оборудовать избу-читальню, Бадма несколько дней тянул это дело.
Однажды, возвращаясь с работы домой, Бадма лицом к лицу столкнулся с Кермен. Он с тоской посмотрел в ее большие черные глаза, искрящиеся счастьем, и нахмурился. «Наверное, ей счень хорошо и без меня!»– подумал он, чувствуя, что краснеет.
А Кермен как ни в чем не бывало стала расспрашивать о работе, корить за то, что Бадма не участвует в делах молодежи.
– Даже на танцы не приходишь! – упрекнула она и вдруг насторожилась. – Или ты тогда обиделся на меня, что отказалась от подарка? Так зачем же мне такой дорогой! Я так рада была цветам! Никто таких цветов мне не дарил!
Бадма слушал ее, чувствуя, что душа его оттаивает.
«Видно, мать ничего не сказала ей об истории с браслетом, – шевельнулась догадка, – тогда все в порядке, тогда я могу смело смотреть ей в глаза…»
– Не дури, приходи на танцы. А уж на открытии избы-читальни обязательно должен быть. И побольше неси цветов. Ведь у вас там было их очень много.
– Было, да теперь только остатки, – ответил он, радуясь, что может хоть что-то сказать этой самой дорогой на свете девушке.
– За ними с прошлого года никто не ухаживает, и они заросли травой.
– Хочешь, мы устроим субботник в твоем саду, поможем тебе…
Бадма отмахнулся обеими руками. Но вдруг подумал, что он может чем-то угодить девушке, и предложил:
– А вы повыкапывайте в нашем саду цветы и посадите возле своей избы-читальни.
Кермен вспыхнула от восторга:
– Да ты молодец! Ты можешь стать самым активным, только тебя надо расшевелить. Это же здорово: цветы вокруг избы-читальни и всей конторы. Сейчас всем расскажу, какое доброе дело ты придумал. – И уже издалека, приветливо помахав рукой, настойчиво добавила – Только не сиди букой, приходи на вечера.
Бадма долго с места не мог сдвинуться от неожиданного просветления во всем его существе. Значит, Кермен может хорошо относиться и к нему, если вести себя так, как она хочет, – по-своему истолковал он пылкость девушки. «Я согласен стать самым активным, только бы… Да пусть выкопают всю сирень и перенесут куда хотят! – И вдруг, прищурившись, он робко подумал – А может, розы пересадить к домику, где живет Кермен? Там какие-то хиленькие венички растут у них в загородке».
Все же Бадме хотелось делать доброе только для одной Кермен, а не для всех, кого он, может быть, не только не любил, но и ненавидел.
Кермен спозаранок, пока никто еще не явился на работу, пришла к колхозной конторе посмотреть, как чувствуют себя пересаженные цветы. После нескольких лет учебы в Астрахани, где она насмотрелась на разные дома, Кермен понимала, что пристройка, сделанная для избы-читальни, вместе с самой конторой – это всего лишь обычная мазанка, на которую через несколько лет все будут смотреть как на пережиток старого, уходящего в небытие. Но это было первое самостоятельное дело комсомольцев хотона. И оттого этот ярко выбеленный домишко был для нее самым дорогим на свете строением.
