– Сегодня старший сержант его песочил, – заметил другой, – и, наверное, перчику подсыпал под хвост. Вот он и старается.
И смех прокатился по двору.
– Цедяев, выводите свою подводу в голову колонны. – громко приказал капитан. – По этой колее поедете прямо на запад. Через три километра свернете вправо по тропинке, которая приведет в лес. Смотрите, не прозевайте эту тропинку. Будьте бдительны в пути! Внимательно слушайте команду.
Когда выехали из села, начало темнеть. Дорога шла по перелеску, и маленькие деревца в вечерней мгле стали казаться Бадме немецкими часовыми, а низкорослые кусты – танками и еще черт знает чем. У Бадмы дрожали колени, волосы вставали дыбом, тело покрывалось холодным потом. Он часто оглядывался назад и проклинал себя за то, что напросился ехать первым. «На кой черт мне эти ордена. Ведь давно решил, что главное в этой войне – выжить, уцелеть». Дрогнувшей рукой он пощупал за пазухой свой белый платок. Это его немного успокоило. В случае чего он этой штукой воспользуется…
Следовавший за направляющим Ризамат заметил, как от старой проселочной дороги вправо отделилась тропинка, наверное та, о которой говорил капитан. Он стал дожидаться остальных, чтобы посоветоваться с ними. Кто-то из ездовых хотел окликнуть Бадму, ко, вспомнив о запрещении кричать ночью, промолчал. Подъехавшие сзади подтвердили, что капитан приказал свернуть именно по этой тропинке. Пока они совещались, Бадма уехал далеко вперед. Ездовой последней повозки доложил подъехавшему к нему верхом на коне командиру:
– Товарищ старший сержант, ездовой на головной повозке Бадма Цедяев, видимо, проехал тропинку. Следовавшие за ним побоялись его окликнуть, чтобы не нарушать тишины. А наши все поехали вправо по тропинке.
– Ах, чтоб его громом сразило! И тут он прошляпил! – вознегодовал Мерген и, пришпорив коня, поскакал вслед за Бадмой.
Вскоре он догнал его и, свесившись с крупа коня, процедил со злостью:
– Куда же ты прешь, паразит!
Мерген направил на Бадму дуло карабина так, будто это был штык и он хотел его пронзить.
– В темноте не заметил тропинку, прости меня! – чуть не плача шептал Бадма и спрыгнул с повозки.
– Замолчи! – прошипел Мерген.
Забрав вожжи, он повернул подводу в обратную сторону. Когда догнали колонну, Мерген упрекнул:
– Впервые в жизни сам напросился идти в голове колонны и вдруг заблудился, ехал прямо в логово противника!
– А может, ему только того и хотелось? – съязвил кто-то в темноте.
– Не думаю, что он дошел уже до такого! – возразил Мерген и потребовал от виновника рапорт на имя командира.
– Подробно объясни в рапорте, почему ты не выполнил приказ, не свернул по тропинке в указанном направлении. Я больше с тобою, ишак бессовестный, не хочу говорить, – сказал Мерген громко, чтобы слышали все остальные ездовые.
– Вы все же думаете, что он не заметил тропинку. А мне кажется, он думал, что мы опять отступаем, оттого и вылез вперед, – подтрунивал всегда веселый рязанец.
Только к полуночи обоз прибыл на место новой дислокации к землянке, построенной кем-то в глухом лесу. Повозки были размещены под густыми кронами деревьев, чтобы днем их не было видно с самолетов. С коней хомутов не снимали, а рассупонили и дали корм.
Капитан с двумя бойцами уехал в штаб. За начальника остался Мерген. Он сразу же дал Бадме наряд вне очереди. А остальных увел в землянку, так как начинался дождь.
Накрывшись плащ-палаткой, Бадма остался в ночной темноте один, между землянкой и обозом.
Дождь вскоре перестал, и Бадма снял с головы капюшон плащ-палатки, чтобы лучше слышать. Теперь он боялся еще какой-нибудь неожиданной провинности. Было тихо. Лишь лошади хрумкали овсом, да изредка в лесу раздавалось уханье филина. Эта ночная птица каждый раз заставляла Бадму вздрагивать. Он хватался за винтовку и долго прислушивался, не последует ли за этим надсадным уханьем что-нибудь более страшное. Но мирный хруст лошадей мало-помалу успокаивал его, и он даже поддавался дреме. Появлялся соблазн присесть на минутку. Но он уже знал, что как только сядет, сразу же уснет. И он начинал ходить и усиленно думать о своем сегодняшнем проступке.
